ХУДОЖНИК ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВЕРЕЩАГИН. /продолжение 8/

Рубрика ТворчествоИскусство, как и наука, должно сообщать

 точное знание о мире. В его основе должна

 лежать правда факта. Писать следует только          

                                            то, что художник сам наблюдал, чему был

                                            прямым свидетелем, еще лучше — участником.

В. В. Верещагин.

 1

***Однажды, Василий Васильевич сам назвал себя «человеком экспромтов». И так он жил, как бы вопреки всему, что представлялось неизбежным и установленным, словно не ощущая гнёта жизненных правил и житейских обстоятельств. Он, позволявший себе в словах и поступках не считаться с окружением и обстановкой, был неудобен в общении, резкий до надменности, изменчивый в настроениях, непредсказуемый в действиях. И об этом тоже, я ещё напишу.

ЧАСТЬ III. ИНДИЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЗИМНЕЕ ВОСХОЖДЕНИЕ.

Из первоначально задуманного маршрута были исключены посещение Соловецкого монастыря, Приамурья, Японии и Китая. Одной из причин был отказ от продолжительного путешествия человека, которого Верещагин предполагал по рекомендации Гейнса взять с собой в качестве слуги. Уже было согласившийся ехать крепкий матрос, видимо, передумал, получив от генерала строгую инструкцию: в обязанности будет  входить защита барина с супругой от медведей, тигров и иного зверья, а также от воров и разбойников. Так что матрос от этой службы отказался, а Василий Васильевич успокоил жену тем, что сам сумеет защитить её.

Когда ещё в 1872 году Верещагин делился с генералом Гейнсом о своих планах поездке в Индию, тот сразу высказал опасение ехать через Сибирь и намекал вообще оставаться в России,

— «Ваша жизнь будет еще полезна многим. Но для нас интереснее то, что делается. здесь, в России, да и русскую жизнь Вы понимаете лучше».

Но Верещагина переубедить было невозможно. Отчитавшись перед военным ведомством по всем своим туркестанским делам, теперь он считал себя свободным делать то, что ему хочется. Правда, к совету Гейнса он всё же прислушался — отказался от намерения добираться до Индии через Сибирь и отправился морским путём.

В это время П. М. Третьяков перекупил всю коллекцию туркестанских картин у Д. П. Боткина, осознавшего, что поступил по отношению к Третьякову, с которым давно был в дружеских отношениях, некрасиво.

Поданное Верещагиным прошение об отставке в декабре 1873 года было подписано лишь в мае следующего, 1874 года, когда художник был уже в Бомбее. Теперь он был окончательно свободен от службы, но в то же время он «освободился» и от финансового обеспечения, которое предоставляло ему военное ведомство. Теперь требовалось думать о заработке для существования, путешествий, работы…

А расходы были, и финансовое положение художника пока было не столь хорошо. Но теперь можно было опираться лишь на собственные силы и на поддержку расположенных к нему людей, веривших в его талант, таких как В. В. Стасов и П. М. Третьяков.

Из Бомбея он списывается и с П. М. Третьяковым, и с А. К. Гейнсом, и с В. В. Стасовым, с которым он теперь в постоянной переписке на довольно долгий срок. Из этих писем пришла информация, что в Бомбее он арендовал дом, в предместье Парижа купил участок земли, где собирается строить мастерскую…

Ещё не имея сведений о судьбе своей коллекции, Верещагин пишет Третьякову о том, что более всего волнует его:

«Делить коллекцию моих последних работ Д. П. Боткин не имеет права…» В том же письме он подтверждает, что уполномочил генерала Гейнса, после отказа правительства от приобретения его коллекции, «передать её в Ваши руки». Сообщая Третьякову свой бомбейский адрес, Верещагин упоминает, что уже начал работать на новом месте, но «жара и духота просто душат».

7

В Бомбее Верещагин пишет этюды, с целью запечатлеть местную этническую пестроту:  «Священник-парс (огнепоклонник)», «Факир», «Баннан (торговец)» и ряд других.

11

Из письма В. В. Стасова Верещагин узнаёт, что Академия художеств «за известность и особые труды на художественном поприще» присвоила ему звание профессора.

Для многих живописцев, преподававших в академии, получить его было целью жизни, но не для Верещагина, который поручил Стасову передать в одну из петербургских газет, например «Голос», свое заявление в форме письма в редакцию следующего содержания:

«Известясь о том, что Академия художеств произвела меня в профессора, я, считая все чины и отличия в искусстве безусловно вредными, начисто отказываюсь от этого звания».

В. В. Верещагин гласно, открыто, демонстративно поставил себя вне традиционных порядков, то есть делает то, «что мы все знаем, думаем и даже, может быть, желаем; но у нас не хватает смелости, характера, а иногда и честности поступить так же»», — так прокомментировал его поступок И. Н. Крамской.

Но можно понять и признать также и такую версию его поступка:

он не желал попасть в зависимость от придворного учреждения, тем более после столкновения с царем и его окружением на недавней выставке картин «туркестанской серии» в Петербурге.

Академия и часть художников восприняли отказ Верещагина как величайшее оскорбление, как попытку мятежа. Острота ситуации заключалась в том, что Академия художеств, возглавляемая членами императорской фамилии и представлявшая собой по существу одно из придворных учреждений, переживала в это время серьезный и углубляющийся кризис. Она теряла свой авторитет в обществе, отгораживаясь от жизни, культивируя отжившие эстетические взгляды и каноны позднего классицизма, Передовые художники страны уже отошли от неё.

Иван Николаевич Крамской   ***Мало кто знает, но ведь и сам Иван Николаевич Крамской в 1872 году отказался от звания профессора Академии. Но не так гласно и открыто.

А теперь ещё и публичный отказ Верещагина. Это сильно роняло авторитет правительственного учреждения. Обсуждение акции Верещагина в печати власти постарались заглушить: запретили публиковать в газетах и журналах статьи, содержащие критику и порицание Академии, а тем более в солидарность с В. В. Верещагиным.

Стасову же Верещагин написал, что ставил в известность Гейнса, передать из средств, вырученных от продажи билетов на его выставку в платные дни, пять тысяч рублей на счет одного из земств, например родного ему новгородского, для устройства школы. В середине августа Верещагин уже закончил часть этюдов и хотел штук 25 из них отправить почтой в Петербург, потому что в Бомбее из-за высокой влажности они покрываются плесенью. Он также просил Стасова прислать упомянутую им новую статью «Московских ведомостей» о выставке. Теперь, опровергая свой первый, критический отзыв, газета в одном из майских номеров утверждала, что Верещагин — художник преимущественно русский, «своим русским инстинктом» чувствует правду и умеет выражать ее. И потому, мол, его картины вызывают у зрителей те же эмоции, что и чтение «Казаков» или «Войны и мира» Льва Толстого. Сравнение лестное для художника, а перемена настроя газеты — поистине необыкновенным.

Верещагин же в Бомбее, заинтересовался погребальными обрядами огнепоклонников (парсов, парсисов или парсистов – выходцев из Персии). А в Петербурге разразился скандал по поводу его отказа от звания «профессор» Академии художеств. Тема эта стала злободневной для газет ещё и потому, что картины Верещагина, приобретённые Третьяковым, с 15 сентября были выставлены для показа в Москве. А тут в газете «Русский мир» появляется клеветническая статья, посчитавшего себя оскорблённым, художника Н. Л. Тютрюмова, который долго добивался звания «академика живописи».

***Скажите мне, тот, кто «близок» к русской живописи, вам известна эта фамилия или работы этого художника? Я впервые её услышал и коротко посмотрел о нём в Википедии. Есть желание – посмотрите.  

В пространном письме, опубликованном 27 сентября 1874 года, с нескрываемой злобой он писал, что Верещагину нужны и важнее всего только деньги, что создать столько работ в такой относительно короткий срок физически невозможно, а значит, в Мюнхене у него были помощники. Уничтожение Верещагиным нескольких своих работ он назвал «рекламным трюком», стремлением прослыть «оригинальным». Конечный его вывод: поскольку Верещагин доказал, что сам себя не уважает, то он и не достоин именоваться профессором живописи.

На такую откровенно клеветническое, злобное и завистливое выступление в печати следовало бы сразу и ответить, и опровергнуть. Но Верещагин в Индии…

За него это сделали люди, знавшие художника не только по картинам, но и лично, и понимавшие толк в живописи, да ещё и знавшие, что представляет из себя «акдемик-писака», а отпор попытке оболгать Верещагина принял  массовый характер.

***Схоже с нашим временем!? Или сегодня не так, как раньше?!

Художник И. Н. Крамской, о котором я говорил в предыдущих частях этого повествования, поделился с П. М. Третьяковым своими мыслями,

—  «Что, в сущности, сделал Верещагин, отказываясь от профессора? Только то, что мы все знаем, думаем и даже, может быть, желаем, но у нас не хватает смелости, характера, а иногда и честности поступать так же, а между тем всякий, имеющий крест, отличие, кокарду или иное вещественное доказательство своих, часто мнимых, заслуг, чувствует себя уничтоженным и обвиненным. Как же ему мочь отдать справедливость, ведь это значит осудить себя, публично признаться, что вся жизнь его есть одна сплошная ложь».

В. В. Стасов счёл своим долгом встать на защиту художника и через газету «Санкт-Петербургские ведомости» потребовал от Тютрюмова представить доказательства его обвинений. Вмешался в этот публичный спор через газету «Голос» и генерал Гейнс, заметивший, что Тютрюмов пишет о своем коллеге «с развязностью, на которую, как кажется, не имеет права автор этой статейки ни по своим малоизвестным произведениям, ни по таланту, ни по авторитету в художественном мире».

В частности он написал,

— «Всякий знающий Верещагина подтвердит мои слова, что почёт, награды, деньги созданы не для него и что он не выносит фальши, лжи, обмана. Жизнь Верещагина сложилась из страстного отрицания всего, что, по его мнению, роняет достоинство человека. Если в чем обвиняли Верещагина его знакомые так это в том, что он идеалист, что он не от мира сего, что он всегда желал жить по высокому образцу того человека, который не только непонятен г. Тютрюмову, но стремление к которому, при нашей современной обстановке, и должно было вызвать его праведный гнев…

Относительно «корыстолюбия» Верещагина я мог бы привести много примеров, которые, вероятно, удивили бы г. Тютрюмова, но пока ограничусь только заявлением, что продажа коллекции верещагинских картин произведена помимо Верещагина, его приятелями»

Своё отношение выразил живший в Риме скульптор М. М. Антокольский, назвав клеветнический выпад против Верещагина, «подлостью».

Группа известных русских художников, большинство из которых входило в Товарищество передвижников, — Н. Н. Ге, К. Ф. Гун, М. К. и М. П. Клодты, И. Н. Крамской, П. П. Чистяков, Г. Г. Мясоедов, В. И. Якоби и другие написали коллективное письмо, опубликованное 5 октября в газете «Голос». В нём говорилось, что никогда в печати не появлялось более возмутительного навета против художника.

Заключительным аккордом в этой истории разоблачения клеветника стало инициированное Стасовым расследование, проведенное в Мюнхене членами комитета Мюнхенского художественного товарищества (оно объединяло около шестисот художников) относительно тютрюмовских обвинений в том, что картины Верещагина писались «компанейским способом». Вывод членов комитета, в состав которого входили и наиболее близкие Верещагину в мюнхенский период его жизни живописцы Александр Коцебу и Йозеф Брандт, был единодушен:

«…Сообщённый факт оклеветания такого высокого художника, как г. Верещагин, вызвал глубочайшее негодование, и все многочисленные художники, знающие произведения Верещагина по фотографиям, выразили самую твердую уверенность, что характер и высокая оригинальность этих созданий на сюжеты ташкентской войны решительно исключает участие всякой другой руки, кроме одного-единственного мастера».

Это письмо, подписанное председателем, секретарем и девятью членами Мюнхенского художественного товарищества, Стасов перевел на русский и 30 декабря опубликовал в «Санкт-Петербургских ведомостях».

***Я взял дословно многое из вышеизложенного в книге А. И. Кудри, в связи с тем, что такого рода клеветнические, завистливые, злобные выпады в среде «творцов от искусства и культуры» нередки во все времена. И не только среди творческих людей, и не только в забытом прошлом. Важно, вовремя дать отпор клеветникам, не бояться выступить в защиту чести порядочного человека, а не жаться по «своим углам» и беспокоиться лишь о своём благополучии.

Что сегодня происходит, вы прекрасно знаете из прессы, ТВ и интернета, где ложь иной раз зашкаливает выше разумных пределов!!!

А вот великий князь Владимир Александрович, вице-президент Российской Академии художеств, напротив, негодовал, и с его подачи  цензурный комитет принял карательные меры против газеты «Голос», запретил полиграфическое воспроизведение картины «Забытый», продажу нот баллады Мусоргского на тему этой картины.

***Вот вам и справедливость государей, владык, власть имущих…

По Индии Верещагин путешествует с женой, о которой я писал в предыдущей части, когда рассказывал о Германии. После Бомбея, дождавшись окончания сезона дождей, они направляются в Мадрас, Эллору, Аджанту. Затем —  Удайпур, Аджмер, Джайпур, Агра.

Статуи, храмы, мавзолеи, храмовые росписи поражали художника своеобразием форм и совершенством исполнения. Верещагин создаёт массу этюдов к будущим картинам:

«Статуя Вишны в храме Индры в Эллоре», «Храм в Джайпуре», «Жемчужная мечеть в Агре» и «Мавзолей Тадж-Махал в Агре». В Агру, поразившую его своими памятниками зодчества, Верещагин будет возвращаться и позже, в течение всего срока пребывания в Индии.

2-min

 В декабре 1874 года Верещагин решил посетить с женой Непал и даже добраться до Эвереста — величайшей вершины на земном шаре. Приглашение он получил от английского резидента Гильдерстона в Непале, о чём свидетельствуют «Очерки путешествия в Гималаи г-на и г-жи Верещагиных», написанные на основе дневника, который вела супруга Верещагина, Елизавета Кондратьевна (Е. К.) Верещагина, а также английский журнал «Academy», напечатавший статью об индийском путешествии четы Верещагиных.

Однако, по дороге из Агры через город  Аллахабад до Банкипура, он познакомился с англичанином доктором Симпсоном, который уверил чету Верещагиных в том, что в Непале чужеземцев недолюбливают, и даже английский резидент, официальный посланник, живёт по существу на положении пленника.

***Есть сомнения в уверениях доктора. Англичане зорко следили за русским путешественником-художником и его передвижениями…

Вспомним, что «творила» английская администрация по отношению к Н. К. Рериху и его семьи.

Но, выслушав предостережения Симпсона и недоумевая, зачем же Гирдельстон приглашал их, Верещагины решили не испытывать судьбу. Вместо этой поездки художник направился в «Сиккимские снеговые горы», так именуется эта местность в «Очерках путешествия в Гималаи». Слуги — носильщики, взбунтовались. Пришлось их рассчитать. Дальше отправились пароходом, который по отправленной доктором депеше взял их на борт в городке Сахибганг.

В Каргаполе путники вышли на берег и далее двинулись на почтовых лошадях, а поклажу везли на волах нанятые здесь новые носильщики. Уснувшую по дороге Елизавету Кондратьевну, разбудил голос мужа:

«А вот и горы!»

«…Я взглянула и едва поверила своим глазам: так высоко в поднебесье поднимались розовато-белые снеговые массы. Вправо возвышалась Канчинга, а влево Горизанкар».

Та гора, которую тамошние жители называли Горизанкаром, более известна под другими именами — Джомолунгма или Эверест, — написала она позже.

В городке Дарджилинг Верещагин несколько дней писал этюд храма, нанёс визит находившемуся в Дарджилинге посланнику сиккимского короля и во время их встречи попросил представить его местным властям. Посланник обещал отправить почтой несколько рекомендательных писем.

Из Дарджилинга Верещагин отправил письмо Стасову, в котором просит того прислать часть денег, вырученных с продажи картин, забрав их у Гейнса. Что-то около 15 тысяч рублей. Отсутствие писем от Гейнса уже тревожило художника, и он перестал доверять своему бывшему приятелю. Кроме того просил Стасова попытаться заполучить для него рекомендательное письмо к лорду Нортбруку, английскому наместнику в Индии, так как П. М. Стремоухов, директор Азиатского департамента МИД, ещё в   Петербурге ему в помощи отказал, что объяснялось довольно просто — он отрицательно относился к творчеству художника. Без рекомендательных писем в Индии Верещагина могли счесть за шпиона, что в дальнейшем в каком-то роде подтвердилось.

Из Дарджилинга 28 декабря 1874 года с опытным проводником по имени Тинли, хорошо знавшего горы Сиккима и 25 носильщиков, кули,  путники начали опасное восхождение, хотя жившие в городе англичане предупреждали об опасности такого предприятия зимой.

Предприятие и на самом деле оказалось не просто трудным, но и опасным. И закончилось благополучно только благодаря проводнику и носильщикам, а не так как описывается в некоторых источниках, что носильщики бросили Верещагиных в горах.

Горные тропы, мороз, глубокий снег…

На высоте  четырнадцати тысяч футов (около 4200 метров) Верещагин почувствовал, что падает от усталости. Сделали привал. Разожгли костер, отогрелись и двинулись дальше. Но тут упала в обморок жена художника. Снова вернулись к месту привала, где еще тлели угли. Путников начал мучить холод, костер вновь разожгли. Те, кто тащил на себе запас продовольствия, не поспевали за ушедшими с проводником Верещагиными.

Одного кули отправили вниз с тем, чтобы он принёс ящик с провизией, одеяла и подушки.

«…Платье наше, — вспоминала Е. К., — с одной стороны чуть не горело от пламени, а с другой на нем образовалась ледяная корка».

Вниз, к носильщикам был отправлен и второй кули. А Верещагин,  достав краски, пытался сделать этюд горной страны на фоне закатного неба, но написать ему ничего не удалось — настолько он был поражён открывавшимся взгляду зрелищем.

«Кто не был в таком климате, на такой высоте — тот не может составить себе понятия о голубизне неба — это что-то поразительное, невероятное, краска сильнее всякого чистого кобальта, это почти ультрамарин с небольшой дозою кармина. Розовато-белый снег на этом темном фоне является поразительным контрастом».

***А я думаю, что в тот первый вечер Верещагин, не показывая вида, всё же больше боролся с холодом…

Холод становился всё сильнее и сильнее, и «я удивляюсь, как в таком ужасном положении Верещагин мог ещё любоваться изменениями тонов в проносившихся над нами облаках», — написала в своём дневнике Е. К.

— В другой раз, — говорил он, — мне надо прийти сюда со свежими силами, чтобы хорошенько изучить эту перемену тонов, встречающуюся только на таких высотах.

***Скажу сразу, что «другого раза» так и не случилось.

Ночь прошла в тревоге. Возникали мысли, что их прислуга и проводники, решив, что господа уже замерзли, начали спуск вниз. Крики и выстрелы ничего не дали. В полдень Верещагин решил, что пора ему самому отправиться на поиски отставших носильщиков. Его супруга, едва передвигавшая ноги в замерзших сапогах, осталась у костра одна. Однако начавшийся сильный снегопад вскоре затушил костёр. В этом отчаянном положении её спас наконец-то подошедший с продуктами кули. По его словам, художник шел следом. Но Верещагин сам идти уже не мог — его тащил на спине другой слуга. Благодаря сноровке местных жителей огонь вновь запылал. Путники отогрелись, сварили суп, стало легче. К вечеру подошли носильщики с командовавшим ими проводником. На ночь устроились в пастушьей хижине. Утром Верещагин вновь начал писать этюд.

«Солнце жгло ему голову и спину, — вспоминала его жена, — а руки замерзали и едва держали палитру. Лицо у него сильно распухло, так что глаза виднелись в щелках, а головная боль была так сильна, что он едва мог шевелиться. По всем вероятиям, это был солнечный удар…

Верещагин кончил свои эскизы, как мог, и на третий день мы начали спускаться».

Наградой за все испытания стал написанный художником этюд «В Гималаях, гора Джонгри зимой».

27 В ГималаяхГора Джонгри зимой 74-76-min-min

26

***Я показываю два полотна, которые называются и выглядят по-разному, но мне кажется это один и тот же вид.

Вернувшись в Дарджилинг, Верещагины расположились в  гостинице, где встретились с теми же англичанами, что и перед выходом в горы. И с тем же инженер-майором Джаджем, который не мог поверить, что супруги поднялись на Джонгри и вернулись.

***Хочу от себя сказать так: вы – великобританцы, ещё многому и всегда можете не верить, но даже я, имея с вами дело в совершенно обычных ещё в постсоветских условиях, могу уверенно сказать, что русских, россиян или жителей России  они никогда не поймут и никогда не примут, как должное и равное. Их снобизм – это снобизм «краба» на дне мирового океана, но наоборот!

Дальше их путь по Сиккиму к столице королевства Тумлонгу лежал по цветущей долине.

***И опять я вспоминаю Н. К. Рериха. Ведь он обосновался, создал институт «Урусвати» и жил до конца своих дней в плодородной долине Кулу.  

Они осмотрели несколько монастырей, удалось увидеть некоторые религиозные праздники. Верещагин писал этюды. Стасову Верещагин коротко описал их подъём на Канчингу (вероятно, Канченджангу), во время которого, дойдя примерно до середины горы, он «чуть не замёрз со своею супружницею». При этом он с похвалой отозвался об удивительной выдержке его «дорогой спутницы». В нескольких словах художник коснулся тягот работы в горах:

«Лицо мое за несколько дней пребывания на этой высоте непомерно опухло, и какое-то страшное давление на темя, от которого я непременно умер бы через пару промедленных дней, заставило спуститься прежде, чем все этюды, которые я намеревался сделать, были готовы».

По поводу всего, что произошло без него в Петербурге (клеветническая статья Тютрюмова) Верещагин написал так:

«Что Вам сказать на обвинение меня в эксплуатировании чужого труда и искусства? Я не только дотрагиваться до моих работ, даже смотреть на них никого не пускал…

Ну их всех к черту! Я буду всегда делать то и только то, что сам нахожу хорошим, и так, как сам нахожу это нужным».

Верещагины были приняты королём Сиккима, которому было лет 16 – 17 и первым министром, сводным братом короля. Подарки с обеих сторон и пр. Верещагин одарил так, что и королю и его сводному брату понравилось: ружьё королю, серебряные часы и револьвер – министру.

В столице были изрядно использованы медицинские запасы путешественников. Люди просили помочь, а уж как лекарства помогли или нет – то неизвестно. Но желающих испробовать было много.

Из Сиккима Верещагины направились в Агру.  Там им попался на глаза номер газеты «Пионер», которую художник считал одной из лучших в Индии, в которой «вместе с любезностями насчет таланта и энергии моего мужа, — так писала Е. К. — высказывалась уверённость, что он «недаром рисовал горы, ручьи и горные переходы», то есть делался прозрачный намек на то, что русский путешественник совмещал художество с разведывательными целями.

Вот где сыграла свою роль предусмотрительность Верещагина и он, наверное, похвалил сам себя – уволиться с военной службы перед поездкой. Иначе всё могло оказаться довольно хуже.

***То есть слухи-то ходили, что Верещагин выполняет и другие определённые функции, находясь в Индии.

Одно из рекомендательных писем, отправленных графом Шуваловым, было адресовано английскому генералу Уокеру, возглавлявшему в Индии топографическую службу. Слово русского посла для генерала кое-что значило, и Уокер тоже рекомендовал Верещагина представителям колониальных властей по маршруту движения художника. Какое-то время Верещагин поработал в Агре, а затем перебрался вместе с женой в Дели. Там он пишет этюды «Повозка в Дели», «Тронный зал Великих Моголов в форте Дели» и др.

4

Из Дели, по плану, они  отправились в Северный Кашмир. В горах и предгорьях Кашмира Верещагин надеялся спастись от плохо действовавшей на него изнурительной жары. В Лахоре наняли слуг, и часть пути проехали по железной дороге, а затем пересели на почтовых лошадей. Когда путешественники достигли горной местности, самочувствие Верещагина заметно улучшилось.

Верещагин живет в Бомбее, Агре, Дели, Джайпуре. В апреле 1875, новое продолжительное и трудное путешествие в области пограничные с Тибетом — Кашмир и Ладакх. В Дели после высокогорных маршрутов Верещагины вернулись к октябрю 1875 года.

***Тому, кто читал у меня в Блоге о Н. К. Рерихе, должны быть знакомы эти географические названия.

В Индии в этот период появился наследник английского престола принц Уэльский. Местные английские чиновники готовы были разбиться в лепешку, лишь бы оказать ему должное почтение и создать видимость радости «туземного» населения.

«Из Агры, — писал по этому поводу Верещагин, — надобно утекать к времени приезда принца Уэльского, а то, чего доброго, замажут известкою вместе со всеми домами, да и бока намнут на радостях». Он сбежал в Джайпур, где тоже предстояло кое-что написать. Но принц добрался и туда и торжественно проехал по городу на слонах в сопровождении английских чиновников и местной знати; следовало показать, что британское владычество — большое благо для Индии и установилось оно на века.

В результате появилась такая картина

17 Процессия слонов-min

Таким образом, индийское путешествие Верещагина длилось два года (1874 – 1876), когда Верещагин  работал с азартом и одержимостью, не боясь опасностей и риска. Здесь им создано около ста пятидесяти этюдов. Он покорён оригинальностью и высотой её культуры (в дальнейшем он увидит подобное только в Японии). В ходе индийского путешествия у Верещагина возникает замысел создать ряд картин, обобщающих его впечатления от Индии, размышления о прошлом и настоящем этой великой страны. Уже в Париже этот замысел окончательно оформляется в голове художника. Он задумался над созданием двух серий картин или, как он их сразу стал называть, — две «поэмы». «Малая», или «коротенькая», поэма должна была включать сцены современной жизни, национальные типы, пейзажи Индии и мыслилась как прямое продолжение этюдов. «Большая» серия, или «Историческая поэма», задумана как цикл из двух-трёх десятков монументальных картин.

Каждая из картин «Малой серии» должна была иметь поэтический эпиграф — четверостишие, сочиненное самим художником, а серия в целом – «введение и заключение», по-видимому, также в поэтической форме.

В Париж Верещагин вернулся в начале апреля 1876 года. И здесь начались различные работы, включающие не только занятия художеством.

***Можно сказать у него появилось много бытовых проблем, о которых нужно писать отдельно, а не смешивая с творческими вояжами в Индию. Поэтому я пока, уважаемый читатель, закончиваю рассказывать про Индию. А потом…

Потом будет видно!

В Индию Верещагин возвращался ещё в 1882-1883 годах, так как материалам первого путешествия всё-таки не хватало некоторых подробностей, которые художник хотел рассмотреть во второй раз. А для большого замысла в 20 – 30 картин, о котором я написал выше, и материалов художнику оказалось недостаточно.

Стасову о своих замыслах он написал так,

— Это будет история заграбастания Индии англичанами, – писал он.

***Не знаю, как просочилась эта информация, но идея художника, естественно, не понравилась, колониальным властям Великобритании. Да и какому государству — захватчику могло это понравиться.

В печати была развернута кампания дискредитации художника. Газеты писали, что он путешествует по Индии как агент царского правительства, изучая пути для проникновения русских в Тибет и другие азиатские страны. В обстановке подозрительности работать было невозможно. Поэтому пробыв в Индии всего несколько месяцев, художник вернулся на родину.

Так что все крупные полотна индийской тематики он писал по многочисленным этюдам и рисункам уже вдали от экзотической страны.

ИНДИЯ (первый)

/продолжение следует/

 

 Алтаич, с. Алтайское

 16 апреля 2018 года.

Запись опубликована в рубрике Без рубрики. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 комментария: ХУДОЖНИК ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВЕРЕЩАГИН. /продолжение 8/

  1. нина говорит:

    Впечатлений много, Виктор Валентинович, спасибо: отличное видео, интересный рассказ. Жаль, что есть люди, способные портить жизнь талантливым художникам. Радует, что В. В. Верещагин находил помощь и поддержку. Восхищаюсь его смелостью, человек жил так, как считал нужным. Ждем продолжения.

    • Алтаич говорит:

      Да, что есть, то есть. И так было, есть и будет всегда. И жить не дают не только в искусстве, но и в производстве и в любой отрасли н/х, потому что во главе всего всегда стоят деньги и власть. Прийти к другому показателю, типа качество, культура жизни люди никак не могут.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_bye.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_good.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_negative.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_scratch.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wacko.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yahoo.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cool.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_heart.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_rose.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_smile.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_whistle3.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yes.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cry.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_mail.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_sad.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_unsure.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wink.gif