ХУДОЖНИК ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВЕРЕЩАГИН. /продолжение 27/

Рубрика Творчество

***После главных городов России выставка, как и в старые времена, начинает путешествовать по городам, но сначала в России. Нужно показывать картины людям, нужно видеть отношение посетителей к своим картинам, нужно искать потенциальных покупателей, нужно заводить новые знакомства… нужно… нужно… нужно!

9 В. Верещагин начало XX века

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПЕТЕРБУРГ, ХАРЬКОВ, КИЕВ, ОДЕССА…  

В Петербурге выставка Верещагина открылась в 1896 году в одном из зданий на Невском проспекте. Мнение критиков здесь, как и в Москве, также разделились. В целом благожелательно отнеслись к его работам  популярные иллюстрированные журналы «Нива» и «Всемирная иллюстрация». В «Ниве», молодой художник и критик Игорь Грабарь, подписавшийся под своей рецензией И. Гр. писал, что в отличие от прошлых выставок Верещагина на посещаемость публикой выставки не повлияла даже низкая цена входных билетов – 10 копеек. Ажиотажа не было. Но теперь, по мнению автора, Верещагина нельзя было, как ранее обвинить в отсутствии патриотизма или неуважении к религии,

— Достаточно прочесть несколько строк из его каталога, чтобы не сомневаться в том, что теперь, по крайней мере, он истинный патриот…

 Теперь и это звучит некоторым анахронизмом. Стоит прочесть его заметку к картине «В Успенском соборе», чтобы разъяснились всякие сомнения, — с таким искренним негодованием почтенный автор говорит об осквернении святыни собора, в котором устроена была конюшня».

***Думается мне, что в отсутствии у Верещагина патриотизма утверждать критикам было величайшей несправедливостью и раньше, а насчёт религиозности можно сказать и так: её у Верещагина не прибавилось и не убавилось. Как относился он к ней раньше, так и продолжал к ней относиться. Атеистом был, атеистом и остался. До самой смерти. Любой нормальный человек, когда бы видел такое варварское, хамское отношение к памятникам архитектуры, религиозным и прочим ценностям любого народа, возмутился бы, негодовал и говорил бы об этом, независимо от того, религиозен он или нет. 

А вот про точности, даже в деталях, написанных полотен, критик отметил, как достоинство. К примеру, кровать Наполеона, изображённая на картине, была скопирована с подлинной кровати-трофея, находящейся в Оружейной палате.

***Бросил-таки «Бонопартишко» свою кровать при бегстве. Не хватило сил тащить личное спальное место назад. 

В. В. Чуйко в журнале «Всемирная иллюстрация» отдал должное художнику, «забыв» про то, как он «разнёс в пух и прах» его за тщеславие, проявившееся, якобы, в статье Верещагина  «Реализм». Единственное, что не понравилось критику в серии картин о Наполеоне — большая привязанность картин к написанному Верещагиным пояснительному тексту — полотна служили как бы иллюстрацией к нему. Литературный текст был намного шире содержания картин. Это, по мнению критика, лишь затрудняло восприятие самой живописи. Среди лучших картин этого цикла Чуйко выделил полотно «Перед Москвой в ожидании депутации бояр» со стоящей на холме фигурой Наполеона, уверенного, что ему вот-вот поднесут ключи от города.

***Повторю-ка я её! Она мне тоже нравится. Не видно лица «победителя», но и по спине чувствуешь, как он весь в ожидании. Москва у его ног!

Только представляю его мысли о том, что и как он ответит депутации. Ан, нет!

А теперь представьте его лицо и мысли после 2-х или 3-х часового ожидания в пустую последующий его въезд в русскую столицу? Представили? Это и хотел показать художник. Об этом и думал, когда писал. В этом и есть и русский дух, и русский патриотизм, и русский национальный характер и все прочие особенности национального характера. А не в том, чтобы показать, орущие «Ура»! в честь победы,  ряды припараденных блестящих войск перед гарцующим генералом или вовсе императором

Öèôðîâàÿ ðåïðîäóêöèÿ ýòîé êàðòèíû íàõîäèòñÿ â êîëëåêöèè èíòåðíåò-ãàëåðåè Gallerix.ru ( http://gallerix.ru )

«Тут, — писал критик, — мы уже встречаемся с лучшими качествами нашего художника: ясностью композиции, красотой живописных подробностей, соответственным сюжету колоритом, реальностью изображения».

И всё же особая похвала досталась северным этюдам Верещагина.

«В них с особенною яркостью обнаруживается огромный живописный талант г. Верещагина, не затемнённый здесь желанием придать если не тенденциозный, то идейный характер картине. Это действительно истинная живопись».

Оба критика особо отметили ещё одну особенность в каталогах к картинам о Русском Севере. До этого не додумались даже художники-передвижники.

Например,

— Молодая мастерица, портниха в Вологде; получает полтора рубля в месяц жалованья

или

— Девушка Вятской губернии, служит горничною за 75 копеек в месяц жалованья.

Укор в адрес общества очевиден.

И опять М. Соловьёв, писавший в газете «Санкт-Петербургские ведомости» и традиционно критиковавшее творчество художника «Новое время» добавили «чёрной краски» или, как говорится в народе, «ложку дёгтя в бочку с мёдом».

М. Соловьев уже в первых строках своего обзора дал понять, как ему не нравится, и уже давно, живопись Верещагина.

«За Верещагиным, — писал он, — утвердилась репутация врага войны. Его боевые картины не знают ни героизма, ни национальной славы, ни всемирно исторического значения, ни провиденциальных целей войны… Война у него — ряд сцен зверства, грабежей, безжалостных убийств, грубого издевательства над побеждённым. Торжество побед отступает на второй, далекий план перед кучами изуродованных трупов жертв своего долга, положивших жизнь „за други своя“».

***Пояснение. Провиденциальный — это обусловленный волей провидения; предопределенный.

Он отметил, что взяться за изображение Наполеона Верещагина побудило его собственное недовольство тем, как, неизменно в героическом ореоле, живописали прославленного полководца европейские, прежде всего французские художники. Критик иронически продолжал:

«Только скромность помешала нашему художнику прямо и без обиняков объявить, что он первый даровал Франции, Европе и художеству вообще верное художественное воплощение Наполеона, т. е. одной из самых крупных личностей всемирной истории».

***А почему бы и так не сказать автору иронической реплики? Что жилка тонка была против Запада высказаться? То-то и оно!

В наполеоновском цикле автор не видел ни одной удачной картины. Складывается впечатление, что критика более всего тревожил обличительный характер картин Верещагина о французском нашествии на Россию. По поводу картины «В Успенском соборе», автор заметил:

«Зачем будить эти воспоминания более чем без необходимости?»

***И опять ложь, которая может ввести в заблуждение, да ещё и с оттенком патриотических чувств. Необходимость напоминания есть всегда, как предостережение, что мы помним. Прощаем, но помним!

Ах, как это похоже на многое в сегодняшнее время!

По-видимому, автора рецензии, как и кого-то другого, беспокоило, как это подействует при крепнущем после заключения в 1893 году военной конвенции франко-русскому военно-политическому союзу. Недаром в той же статье он с неодобрением вспоминал и нелицеприятный портрет Наполеона, созданный в романе «Война и мир»:

«Толстовский кокетливо-капризный Бонапарт с раздувшимся от насморка носом никогда не заменит собою пушкинского и лермонтовского Наполеона».

Итоговое заключение Соловьёва, как и по поводу, ранее созданных картин, навеянных Верещагину покорением Туркестана и Русско-турецкой войной, было:

«Общий приём в новых картинах Верещагина остался прежний — анекдотический, с обличительной тенденцией».

***Очень похоже на «заказ», как сегодня бы сказали. Писал критик то, что «следовало» писать и точка.

Стасов тоже посетил выставку. Кстати, Верещагин сделал ему личное предложение. Но писать Стасов ничего не стал. Однако в письме к Антокольскому высказал своё мнение так:

«Идёт у нас теперь здесь выставка Верещагина, и никто, решительно никто, кроме „Новостей“… никто не на стороне Верещагина! Да и нельзя. Техника, работа сильно у него поизносились. Что-то выступило чёрное, довольно мрачное, скучное и неприветливое. Прежнего блеска и света — нет, как нет. Композиции очень неважные…

И это все чувствуют, все говорят, что Верещагин пошел назад».

В этих словах выразилось убеждение Стасова, впервые высказанное им ещё по поводу картин Верещагина, написанных после посещения Палестины: по характеру своего дарования уважаемый им художник не призван к исторической живописи.

***Что это? На самом деле В. В. Стасов так думал? Или этому причина размолвка с художником? Хочу верить, что на самом деле думал и, по-видимому, ошибался. Все мы люди. Но, передавая своё убеждение скульптору, живущему постоянно за границей, который их не видел, он, при всём своём авторитете, создавал «МНЕНИЕ»! А это уже опасно для творчества художника. Общественное мнение играет большую роль в жизни любого творца! Ну, и всё-таки публичное слово знаменитого критика что-то для публики и значило. Не захотел Стасов писать, и здесь проглянуло «личное». Кстати, позже я докажу это из текста того же автора Кудри.

А Верещагина волновало общественное мнение ещё и потому, как отнесутся российские коллекционеры к его картинам и критике. Например, Третьяков?

***Видите, я всё же был прав, когда по ходу изложения несколько раз писал о том, что в жизни художника появился ещё один немаловажный житейский элемент – деньги! И в этом нет ничего предосудительного.

Ещё одну картину из «наполеоновской серии», о которых почему-то не сказано в книге и которые входят, по-моему, судя по датам, в десять картин серии я показываю здесь.

5

И уж об этой картине критикам можно было бы сказать несколько слов.

Дальше Верещагин собирался показать картины в крупных провинциальных городах, но для этого опять нужны были деньги: перевозка картин, наём помещений для выставок и пр., а денег не было.

Он обратился к Третьякову с просьбой одолжить пять-шесть тысяч рублей, до лучших времён. Кроме того, послал ему перечень картин и их цены, с тем, что Третьяков выберет что-то для своей галереи. Было это накануне отъезда в Харьков, где в начале марта 1896 года намечалось открытие его выставки в городском музее. Но Третьяков, не задержавшись с ответом, дал конкретно отрицательный ответ насчёт «одолжить». Стар, мол, стал и никому в долг не даёт. А картины выбрал, но  все «церковного содержания», написанные Верещагиным на Севере России. Цену же за них убавил вдвое. Так за картину «Паперть церкви в Толчкове» он предложил три тысячи, напротив верещагинской — шесть. Хотя оплатить готов был сразу, а получить картину согласен после выставок. В ответ Верещагин сбавил цену до четырёх тысяч, но Третьяков был купец, который на купле-продаже, как говорится «не одну собаку съел». Так что ничего у Верещагина не получилось, и он согласился, написав уже из Харькова письмо, почему-то жене Третьякова Вере Николаевне, приписав,

—  …Не забудьте прибавить,  что лишь одно желание, чтобы в галерее Вашей рядом с массою моих работ ученического характера была хоть одна представительница мастерского периода моей деятельности, заставило меня сделать эту громадную уступку».

***Раздражён был художник, раздражён, неуступчивостью купца-коллекционера. А что, время шло. Многое в жизни изменилось. Да и проблемы личные у всех были, взять того же Третьякова. А Верещагина всё более опутывало необходимое содержание семьи – это ему дорого обходилось, несмотря на любую экономную жизнь.

Л. В. он написал так,

…Сходи к Третьякову и передай прилагаемую расписку в получении от него 3000 рублей, которые положи в Учётный банк на мой текущий счет… Эта бестия Третьяков прижал меня, заставив уступить, но я сделал это, признаюсь, чтобы у него в галерее было что-нибудь из хороших моих вещей, иначе ни за что бы не уступил…

Если бы Третьяков взял и „Церковь в Пучуге“, то могу уступить против назначенной цены 3000 рублей 20 %, т. е. 600 рублей, но более ни гроша… Самый милый человек, но кулак, а барыня его — тоже милый человек и кулак поменьше — думаю, что вы с ней сойдётесь».

***Как видите, тяжела была жизнь у художника и в труде, и в получении «оплаты» своего труда. А мы тут стонем, как трудно живётся.
В Харькове Василий Васильевич встретился с местным краеведом и художником-иконописцем В. П. Карповым. Поклонник творчества и яркой личности Верещагина, Карпов впоследствии опубликовал воспоминания о нём, где писал, что это был «один из тех русских людей, которые искренно любят свое отечество и наш народ».

Из Харькова выставка Верещагина была перевезена в Киев, а сам художник уехал отдыхать в Крым. Однако отдых был прерван семейным горем, о чем в конце июля Верещагин написал Василию Антоновичу Киркору, ставшему к тому времени одним из самых близких ему людей:

«…Стряслась надо мною большая, непоправимая беда… моя старшая девочка, умная, острая, бойкая, заболела туберкулезом головного мозга и умерла, заразившись от своей чахоточной няни».

Первенцу Верещагиных, дочери Лидочке, не было еще и шести лет. О некоторых последствиях этого страшного удара Василий Васильевич рассказывал в другом письме из Крыма тому же адресату:

«…Не подивитесь, когда меня увидите, что я опустился и поседел как за несколько лет».

Смерть дочери свела на нет те положительные эмоции, которые должен был испытать Верещагин после получения от Ф. И. Булгакова наконец-то законченной и выпущенной в свет монографии, озаглавленной «Василий Васильевич Верещагин и его произведения». Текст книги вполне удовлетворил художника, но качество репродукций его живописных работ вызвало недовольство, о чём Верещагин писал Булгакову в мае из Севастополя:

«…Ужасно сожалею, что Вы так дурно воспроизвели — вернее, такою плохою фотокопиею — мои работы. Как ужасно большинство портретов!..»

В начале письма речь шла о рецензии на эту книгу, в одном моменте весьма его задевшей:

«Статья, кажется, „Исторического вестника“, сильно рекламирующая Ваше издание, уверяет, что, по имеющимся у автора сведениям, я не признаю никаких заслуг, кроме своих, высочайшего мнения о себе и т. д. Так как в этой статье есть сведения, которые я сообщил только Вам, Федор Ильич, то я полагал, что Вы сообщили содержание писем, давших повод заключить о моем самомнении».

Верещагин настаивал на том, что был неправильно понят Булгаковым и на самом деле всё обстоит совсем иначе:

«Мне часто совестно смотреть на свои работы, а чужие кажутся мне несравненно лучшими».

В октябре выставка картин Верещагина открылась в Одессе. Здесь картины Верещагина пресса встретила почти единодушным мнением и, в отличие от Москвы и Петербурга, – это была похвала. Всё объяснялось просто:  российский юг остался всё же в стороне от французской оккупации и чувства местных жителей, а с ними и критиков, не были столь обострены горькой памятью о бесчинствах на их земле разноязыкого воинства Наполеона. Те картины, которые в Москве были сочтены оскорбляющими «патриотическое и религиозное чувство русского человека», одесскими критиками оценены совершенно иначе. Талантливый, но ещё не слишком известный журналист Влас Дорошевич прокомментировал в «Одесском листке» полотна Верещагина, вызвавшие в Москве наибольшее негодование, следующим образом:

«Эти три картины верещагинской выставки: „Конюшня, устроенная в Успенском соборе“, „Маршал Даву в алтаре Чудова монастыря“ и „Спальня Наполеона в сельской церкви“, — я бы назвал „самоубийством Наполеона“. Наполеон погиб не от того, что под Малоярославцем и Калугой расположились войска так или иначе, а от того, что он расположил свою кухню в Архангельском соборе, а гвардейскую конюшню в Успенском. Это была самая пагубная из всех „диспозиций“, которые когда-либо составлял Наполеон. Она увеличила миллионами число врага и поставила под оружие весь русский народ…

В. В. Верещагин рисует этот колоссальный поединок между Наполеоном и русским народом безо всякой сентиментальности».

***Вот мнение человека, который посмотрел на сюжеты вышеназванных картин, как я или наоборот, я посмотрел, как он. Так и должно быть, если вы знаете о войне 1812 года даже только по роману Л. Толстого.

Другая местная газета, «Одесские новости», посвятила выставке картин Верещагина даже несколько обзоров. Корреспондент Н. Вучетич, как и Дорошевич, нашел немало достоинств в картинах «наполеоновского цикла». Автор писал, подводя итоги:

«…Закрывающаяся на этих днях выставка В. В. Верещагина пользовалась небывалым у нас успехом. В течение каких-нибудь трех недель на ней перебывало за 30 тысяч человек, не считая воспитанников и воспитанниц многих учебных заведений, которым был предоставлен бесплатный вход. Несомненно, что такое отрадное явление не пропадёт бесследно в отношении развития художественного вкуса в нашей публике, с каждым годом всё более и более начинающей интересоваться живописью».

***Это самая большая оценка выставок картин Верещагина вообще, выраженная в критических статьях журналистов, корреспондентов, критиков и т. д.

О войне 1812 года Василий Васильевич писал и позже. У меня выбрано ещё десять картин. Несколько я покажу здесь, остальные по ходу изложения. Хотя я уже не уверен, что все первые 10 картин, о которых говорил выше, были те самые. Например, есть ещё две картины, датируемые 1895 годом:

«В Петровском дворце». 1895

В Петровском дворце 95

или

«Возвращение из Петровского дворца». 1895

Возвращение из Петровского дворца 95

…ЗА РУБЕЖОМ.

Задумывая своё зарубежное турне, Василий Васильевич решил в первую очередь показать картины в Париже, имея своё особое мнение, что картины о войне 1812 года французам наиболее близки. Так оно и случилось.

***Но до поездки в Париж есть смысл сказать несколько слов о жизни семьи Верещагиных на новом месте – в Подмосковье, в новом доме.

Образ жизни Верещагина от переезда в Россию,  не изменился. Гости бывали редко, да и не приглашал их Верещагин. Окраина города, где находился дом, была пустынной. Нередко здесь пошаливали «лихие люди». Недалеко, у деревни Нижние Котлы, был большой кирпичный завод, а местность называлась Даниловская слобода. И имела она дурную славу, так как на завод нередко принимали на работу людей без паспорта, а по просту — бродяг. Извозчики отказывались везти в эти места пассажиров. Если к Верещагину всё же наведывался гость, то тот высылал за ним свой транспорт. Однажды у него в гостях побывал П. М. Третьяков и, получив представление о жизни Верещагина, больше в гости не приезжал. Сам Василий Васильевич сравнивал себя с «бирюком», что означает – «одинокий волк».

***Отсюда и пошло это прозвище, хотя мне казалось, что такую жизнь он вёл практически с ранних лет своих, выйдя на жизненный путь.

Попасть в мастерскую постороннему человеку было совершенно невозможно. Верещагин резко отклонял любые попытки этого рода; при неожиданных приездах бывал просто неделикатен.  

Как-то к Верещагину без приглашения приехал его давний знакомый известный хирург Склифософский. Они были знакомы ещё с русско-турецкой войны, когда Верещагин был серьёзно ранен.

Верещагин, увидев подъезжавшую к дому карету Склифосовского,  выскочил на крыльцо и закричал:

«Я ведь велел никого не принимать! Меня нет дома».

Почтенному профессору пришлось поворотить оглобли! Впрочем, на другой день Василий Васильевич поехал к Склифосовскому в Москву, но не извиняться, а узнать, зачем тот приезжал. Этот случай, однако, не нарушил хороших отношений между ними.

Василий, сын Верещагина, вспоминал, что в доме кроме семейства Верещагиных жили постоянно ещё несколько мужчин: помощник Верещагина по устройству его выставок Василий Платонович Платонов, дворник и работник. Все трое располагались в отдельном помещении.

В жилой части флигеля обычно останавливался приезжавший погостить брат Лидии Васильевны Павел Андреевский, учившийся на медицинском факультете Московского университета.

Из воспоминаний Павла Андреевского:

«Характер Василия Васильевича был горячий, вспыльчивый, неудержимый. Настроение его зависело целиком от того, как удаются ему картины: если что-нибудь не выходит, мы его почти не видим — целый день в мастерской, и в это время к нему лучше было не подступаться. Мы в такие моменты избегали заходить в мастерскую; появится в столовой — всем недоволен, ко всему и всем придирается…

Но как только найдет нужную ему чёрточку или ошибку — совершенно переродится: у всех, не исключая прислуги, просит прощения („знаете, какой я сумасшедший, если картина не выходит!“), с детьми возится, со всеми радостен, весел, приветлив».

***Ну а как же по — другому. Человек был занят своим основным, кровным делом, которое, кстати, всех кормило, и оно, вдруг, никак не шло. Тут взбесишься от каждого шороха.

И это всё на фоне гостей, студента на каникулах или всех тех, кто в это время «бездельничал» в доме, каково? В пору быть бешеным!

«У дома с трёх сторон были вкопаны столбы и между ними натянута толстая проволока, вдоль которой на цепи бегали три большущих пса: сенбернар, дог и пёс, происходивший от тибетской овчарки 

Иногда ночью собаки поднимали страшный лай и рвались на своих цепях, чуя, вероятно, приближение чужого человека…

Если собаки лаяли ночью слишком долго и упорно, то дворник выходил с охотничьим ружьем и, обойдя дом и флигель с конюшней, стрелял для острастки в воздух. После этого собаки обычно успокаивались». /из воспоминаний сына Верещагина/

***Да, большой был дом у Верещагиных, но, похоже, бестолковости ещё больше, и совсем неудобный для творческой жизни и творческой работы. Но, что поделаешь, так и не научился хозяин дома устраивать свой быт и заниматься собственными удобствами. А что могла Лидия Андреевская? Терпеть, жить, рожать…  ну, возможно любить?!

Вася и Лида 90-е

***Разобраться можно. Скорее всего дети — это Вася и Лида. Если это 90-е годы, то Лида родилась в 1890 году, Вася — в 1892. Лида умерла в 1896. Но до этого родилась Анна в 1894 году. И был ещё ребёнок, о котором скажу позже. Итак, дети рождались друг за другом, благо Л. В. была молода, а Верещагин чувствовал приближение старости.

И ещё одна фотография, но тут я боюсь что-то рассказывать. Кто есть кто?

Верещагин с домочадцами

В. В. Верещагин с домочадцами.

Хотя, возможно, так:

Сам Василий Васильевич с сыном Василием на руках, рядом стоит Лидия, старшая дочка. Сидит на ступеньках мамаша Л. В., а рядом стоит сама Лидия Васильевна. Тогда на руках няньки – дочка Верещагиных Анна. И это никак не раньше и не позже 1895 года.

Хотя есть и такая фотография, датируемая 1895 годом – чета Верещагиных с сыном Василием в мастерской

1895

В общем, несколько трудно разобраться, да не в этом суть дела. Дети рождались, семья крепла, жизнь утекала… 

Но, перейдём к выставкам, творчеству и жизни самого художника вне семейного круга.

В Париже накануне нового, 1897 года выставка открылась в помещении Литературно-художественного кружка на улице Вольней. Она вызвала значительный интерес парижан и благожелательные отклики прессы.

Критик «Fígaro» Арсен Александер писал о полотнах русского художника: «Его кампания 1812 года — произведение художника открытого и увлекательного, настоящего мыслителя. Редко с такою краткостью и силою показывали шаткость славы и завлекательное безобразие войны».

Газета «Русские ведомости» дала обзор отзывов о выставке.

«Echo de Paris» — Верещагин изобразил настоящего Наполеона, по французским и русским источникам, каким он представляется художнику, видящему в нём завоевателя, напавшего на его страну. Автор картин вдохновлялся благородной и гуманной мыслью потрясти публику тем вызывающим содрогание зрелищем, какое, вероятно, внушает отвращение к войне. По мнению французского издания, такие картины Верещагина, как «В Успенском соборе», «На большой дороге. Отступление, бегство»,

***Ну, вот и сказал в книге автор об этой картине, которая, судя по датам её создания, вошла, если и не в первую десятку, то чуть позже, дополнительно написанные.

 «В Кремле — пожар!»,

В Кремле пожар 97-98

символизируют разрушение, грабежи и кощунства, какие неизбежно приносит война.

Газета «La Petite Rèpublique» напомнила, что Верещагин был храбрым солдатом, соратником Скобелева, принимал участие в Плевненской кампании, где вёл себя героически. Но именно потому, что, подобно Льву Толстому, он видел ужасы войны вблизи, он не питает никакого пиетета к завоевателям.

***Пиетет – глубокое уавжение, почтительное отношение к кому-либо или к чему-либо.

И именно потому из восьми полотен, посвящённых пребыванию Наполеона в России, ни одно не служит возвеличиванию воинского чувства, а два наиболее красноречивых, напротив, подчеркивают безумие и суетность войны.

Однако, несмотря на всё вышеизложенное, Верещагин прервал выставку досрочно и увёз её из Парижа. Почему? А. И. Кудря пишет, а я кратко изложу:

в руководстве Литературно-художественного кружка кому-то не понравилась книга В. Верещагина «Наполеон I в России», которая шла, как приложение к каталогу картин.

Книга Верещагина

Нашлись очень дотошные читатели, которые нашли в книге страницы, якобы оскорбляющие память об Императоре.  На призыв прекратить распространять книгу, Верещагин ответил отказом. Свернул выставку и увёз из Парижа. На его стороне в этом конкретном случае оказались все парижские издательства.

***Я не читал книгу, но в интернете она есть. 

О подробностях или подоплёке этого досадного инцидента Верещагин высказался в интервью газете «Петербургские вести» позже, уже в феврале, в Берлине, куда перевёз выставку картин:

когда происходила аудиенция у президента Франции, то член кружка, оптовый винный торговец,  закатил скандал по поводу книги художника о пребывании Наполеона в России. Скандал стал достоянием прессы, вызвал совершенно обратный эффект, но руководство Франции на выставке не побывало, а выставку Верещагин свернул. Хотя, по его словам, в залах было «не продыхнуть»,  а картину, изображавшую Наполеона I на Поклонной горе в ожидании депутации бояр, хотел приобрести Наполеон-Вейс,  внук императора. Но выставка картин художника поехала в Германию.

Император Вильгельм в Берлине осмотрел картины с большим любопытством. Он даже удостоил художника приветствием в виде рукопожатия и разговора с ним. Василий Васильевич передавал эту беседу так:

«Вы ведь тоже военный? — Да, Ваше Величество, в душе. — Ну, так вам будет интересно, приходите сегодня на смотр».

И пришлось Верещагину без особого интереса ехать на смотр, отбывать всю процедуру. Необходимость заставила. Или компромисс, на который художник вынужден был пойти.

В том же самом Берлине Верещагин, бывая в берлинском обществе и разных собраниях, наслушался об отношении к новым веяниям в искусстве, литературе и живописи. Высказываниям известного критика Питча и других, которые с опасением относились к «новым веяниям», он противопоставил своё мнение на страницах «Петербургской газеты».

 «Я считаю, однако, что если принимать во внимание все эти новые опыты не за цель, а лишь за средство, то огорчаться нечего: только хорошо, что, например, художественная техника ищет новых путей и не даёт нам засыпать на добытых результатах».

Весна и лето 1897 года Верещагин провёл с семьёй в Крыму, под Ялтой. Здесь в местечке Магарач он снимал дачу у некоего Журавлёва, о котором будет упоминаться и дальше. Позже рекомендуя это место для отдыха П. М. Третьякову, он писал,

«Место высокое, не жаркое в середине лета и восхитительное весной и осенью, в доме обыкновенно никого нет, а воздух!!!»

В июне он перебрался на Кавказ и со станции Казбек шлет письмо Киркору: «…Я в горах, в палатке и чувствовал бы себя недурно, если бы погода не так хмурилась и мочило дождем. Впрочем, надобно потерпеть. Вчера был в монастыре, под Казбеком, и на вопрос, как стар монастырь, получил ответ: 2000 лет!»

Пребывание в тёплых краях, у моря, отдых, смена впечатлений, но… он продолжал и работать. Есть несколько его произведений, источником которых стали южные живописные сюжеты. К примеру:

Вид Крымских гор.

или

Крым

А вот ещё одна

«Церковь под Казбеком»

Церковь под Казбеком

Профессор Остроумов А. А. советовал Верещагину отдыхать на юге, у моря. Верещагин внял этим советам и тем летом приобрёл участок с небольшим домиком на Черноморском побережье. Эти 300 метров недалеко от Сухума по направлению к Новоафонскому монастырю вдоль моря так понравился, что подумывая о переселении туда на постоянное местожительство, Василий Васильевич прикупил и примыкающие к участку три десятины земли у абхазского князя Александра Шервашидзе.

Со временем там можно было построить просторный дом, с подсобными помещениями, мастерской…

Увы, этот проект — мечта художника не осуществился.

В августе 1897 года выставка открылась в Дрездене, в октябре – переезд в Вену. Из Вены Верещагин писал Ф. И. Булгакову:

«Посылаю Вам, Фёдор Ильич, несколько сведений о моих выставках; может быть, интересных для публики. В Берлине у меня было до 80 000 народа. В Париже — не считано, так как выставка была в артистическом кружке, но толпа была так велика, что в известные часы не было возможности войти в залы. Нигде так не хвалили картины, как в Париже…

…В Дрездене — небывалая цифра посетителей. До 20 000 в один месяц. Это в то время, как огромная международная выставка, превосходно устроенная, едва дала 75 000 в 6 месяцев…»

И ещё.

«Сообщаю Вам, Фёдор Ильич, что выставка моя здесь, в Вене, имеет громадный успех. Она только началась, а уже вчера было в один день свыше 5000 человек. С тех пор, как Künstlerhaus стоит, не запомнят, чтобы публика так набросилась на картины не только одного художника, но и на целую международную выставку… Отзывы критиков очень лестные…»

Увы, эта информация в российских газетах не публиковалась, так как Булгакову было это как-то «не с руки».

***Булгаков был не Стасов, который «любил своей любовью творчество Верещагина и самого его», несмотря на все их «разные» отношения на протяжении всего знакомства и вообще относился к искусству российскому трепетно.

 Ф. И. Булгаков     Фёдор Ильич Булгаков  (1852 – 1908) — русский журналист и писатель, редактор-издатель, искусствовед, художественный критик, историк книгопечатания и древнерусской литературы.

Родился в городе Тим Курской губернии. Скончался от сердечного приступа в Гунгенбурге (Эстляндская губерния)

Похоронен на Митрофаниевском кладбище в Санкт-Петербурге.

А претензии к российской публике и критикам по поводу оценки его картин о 1812 годе Василий Васильевич тоже высказал в одном из писем Булгакову.

«Пожалуйста, Федор Ильич, — писал он, — проведите маленькую мораль: художник грамотный, мыслящий после долгого усидчивого труда дал тип исторического лица, отличный от представлявшегося до него, и показал его не за границею, а дома — что же вышло? Публика с недоумением спросила кругом себя: так ли это, не слишком ли это смело, что скажут за границей, что там известно по этой части, почему там ничего подобного не было сказано???..

Великий князь Владимир так-таки и сказал мне: почему же Мейсонье никогда не изображал так Наполеона? — Как Вам это нравится? Только после того, что за границею одобрили, начинают и у нас думать, что я не ошибся и не пересолил. Коли Вы этого не скажете — кто скажет?»

***Вот что характерно издавна для России. Оглядываться на «заграницу», прислушиваться, а что скажут «там», делать после того, как получат одобрение «там»

Разве всё это не повторяется вновь и вновь, но в чудовищно извращённых формах сегодняшней действительности.

Но и эта обида Верещагина на российскую публику и в частности на президента Академии художеств великого князя Владимира Александровича видно мало тронула Булгакова, и он вновь остался глух к призыву художника. Публиковать или писать об этих высказываниях Булгаков нигде не стал.

В 1898 году картины Верещагина побывали в Праге, Будапеште, Копенгагене, Лейпциге. Успех демонстрации был переменный, но Верещагин писал в феврале 1898 года Булгакову, что выставка в Будапеште пользовалась успехом небывалым, посетовал, что недавно открытый Петербургский музей русского искусства имени Александра III считает возможным обойтись без его работ. На предложение приобрести картину «На большой дороге. Отступление, бегство» и еще две небольшие картины за 23 тысячи рублей был получен ответ, что одной маленькой картины для музея будет вполне достаточно.

«Вопрос не обо мне, — возмущался Верещагин, — а об русском искусстве, самого известного представителя которого за границей [в музее] нет вовсе, а чиновникам и горя мало».

***Чиновники, чиновники – это тоже характерно для России и никуда не денешься нужно признавать, что они  — это не новое «явление» на Руси. А вот, если бы Верещагин подарил картины музею? Приняли бы? Подоплёку такого отношения Русского музея я опишу ниже.

В сентябре, списавшись с Киркором, Верещагин выезжает в Бородино, где пишет этюды для полотна «Наполеон I на Бородинских высотах» — одной из новых его работ, продолжавших серию картин о войне 1812 года.

***Ниже я показываю эту картину, создание которой датируется 1897 годом.

1

Эти несколько работ, наряду с написанными в последние три года картинами и этюдами преимущественно пейзажного характера, Василий Васильевич выставил в октябре в залах Строгановского училища. Выставка, продлившаяся три недели, с 25 октября по 15 ноября, была замечена прессой. Но того сенсационного впечатления, какое в свое время произвели на публику туркестанские картины Верещагина и его полотна на темы Индии и Русско-турецкой войны, больше не наблюдалось. «Русские ведомости» сообщили об экспозиции холодновато-отстранённым тоном, лишь зафиксировав представленные в Строгановском училище новые полотна из серии о войне 1812 года: «Наполеон I на Бородинских высотах», «Ночной привал великой армии» и «Зарево Замоскворечья».

Ночной привал великой армии 96-97

2 Пожар Замоскворечья (Зарево Замоскворечья 96-97

Журнал «Русская мысль» опубликовал статью, автор  М. К., где вспоминались более ранние картины художника. Он написал, что бедствия войны изображались Верещагиным «с могучим этическим пафосом, но без малейшего нарушения художественной правды», но о нынешней экспозиции журналист писал достаточно сдержанно и предостерегал от скороспелых выводов, считая, что:

«Художественная эпопея войны 1812 года далеко еще не кончена г. Верещагиным, и нельзя сказать, чтобы все его картины стояли на высоте этой грандиозной задачи, но выдающийся талант художника, вся совокупность его предшествующей деятельности дают полное основание надеяться, что он, в конце концов, справится с трудностями задачи и обогатит русское искусство циклом исторических картин, одинаково замечательных как по сюжету, так и по исполнению».

Информацию о выставке поместил и новый журнал «Искусство и художественная промышленность» — орган Императорского общества поощрения художеств. Редактором его в 1892 году был назначен известный критик и историк искусства Николай Петрович Собко (1851 – 1906), и во многом благодаря его усилиям журналу был обеспечен очень высокий полиграфический уровень. В том же номере, где журнал с похвалой отозвался о представленных на выставке пейзажных работах Верещагина «Вершины Гималаев». «Гора Казбек» и «Гора Эльбрус», был опубликован некролог о кончине П. М. Третьякова (1832 – 1898)

Болезнь жены (она была разбита параличом) ускорила смерть купца, предпринимателя и мецената П. М. Третьякова. Ещё в середине ноября Верещагин покаянно написал Третьякову,

—  «Моя полная отчужденность, бирючество, если хотите, причина того, что я так-таки и не знал о Вашем горе!» (это в отношении болезни жены Третьякова).

А о смерти самого Третьякова Верещагин узнал в Лондоне, куда выехал с целью подготовки к выставке картин, в день его кончины, 4 –го же декабря. Оттуда он написал,

«Матушка, Вера Николаевна, милая, хорошая, добрая! Сказать Вам не могу, до чего я огорчен смертью Павла Михайловича — кабы не совестно было людей — ревел бы по нем! Держитесь, поживите еще, не уходите хоть Вы, а то придется и нам укладывать чемоданы…»

Жизнь шла своим чередом, Верещагин в четвертый раз стал отцом. Дочке дали имя Лида в честь матери и в память об умершей старшей сестре.

И в том же, 1898, году скончался ровесник Третьякова, близкий Верещагину художник-передвижник Иван Иванович Шишкин. На его смерть Василий Васильевич откликнулся в одном из своих «Листков из записной книжки», которые регулярно публиковал в «Русских ведомостях». В коротком рассказе о Шишкине, «прекрасном человеке и художнике», Верещагин передает историю, некогда слышанную в Мюнхене от художника-баталиста А. Е. Коцебу.

***Передаю дословно этот рассказ, как в книге А. И. Кудри.

Тот рассказывал ему, как молодой и полный богатырских сил Шишкин, находясь в Мюнхене, оказался против воли втянутым в драку, крепко поколотил несколько местных жителей и был задержан полицией. Коцебу, как знакомца русского буяна, пригласили в участок, куда стали являться со следами прошедшей битвы на лицах и телах горожане, имевшие претензии к Шишкину.

Верещагин передавал рассказ Коцебу:

«Я был поражен их количеством: тут был люд всякого звания, всяких возрастов, и дравшихся, и просто пробовавших разнимать, с завязанными скулами, глазами, головами, с подвязанными руками и хромые — длинной вереницей стали они проходить передо мной, показывая синяки, ссадины и всяческие увечья…

Я просто глазам своим не верил — так много было действительно пострадавших.

— Шишкин, — говорю, — да неужели же это Вы… обидели столько народа?

Он скромно потупился.

Заплатить Ивану Ивановичу пришлось немало, и вскоре после того он уехал из Мюнхена. А славный малый, — еще раз прибавил Коцебу, — настоящая русская натура».

С удовольствием пересказывая этот случай, Верещагин упоминал о собственных попытках выяснить у Ивана Ивановича некоторые дополнительные подробности давней истории и упорном нежелании её героя говорить о ней.

«И. И. Шишкин, — заключал он о покойном, — несмотря на недостаточное образование, был художник с чутким, впечатлительным темпераментом, недюжинным умом, верным глазом и младенчески открытою душой».

В конце 1898 года, богатого в жизни Верещагина хорошими и не очень событиями, вышла отдельным изданием книжка художника, собранная из публикаций его «Листков из записной книжки», которые он всю жизнь публиковал в виде очерков в различных издательствах. Сюжетов было множество, как и событий в жизни художника, которому довелось многое повидать и многое пережить. Имелись и размышления об искусстве, о вдохновении творца, о психологии творчества, о художниках, с которыми Верещагин общался и знал лично.

***Вторая глава в этой части оказалась неожиданно несколько большой по объёму, но это за счёт картин. Думаю, что вы, читатели, выдержите и посмотрите всё. Ничего страшного: Василию Васильевичу, А. И. Кудре и мне было намного тяжелее.

 

/продолжение следует/

 

 

 

Алтаич, с. Алтайское

12 сентябрь 2018 года

 

 

 

Запись опубликована в рубрике Творчество с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 комментария: ХУДОЖНИК ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВЕРЕЩАГИН. /продолжение 27/

  1. нина говорит:

    Да, напряженная была жизнь у В.В. Верещагина: выставки, поездки. Семья тоже требовала внимания и средств. Но, художник никогда не изменял себе, своим принципам. Ждем продолжения, Виктор Валентинович.

    • Алтаич говорит:

      Ничего не поделаешь. Зарабатывать «на хлеб» тяжкое дело. Но, если бы только он захотел, мог бы зарабатывать стабильно, достаточно и не утруждаясь дальними и ближними поездками. Хотя о принципах разговор впереди…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_bye.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_good.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_negative.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_scratch.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wacko.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yahoo.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cool.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_heart.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_rose.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_smile.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_whistle3.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yes.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cry.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_mail.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_sad.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_unsure.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wink.gif 
 

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.