ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВЕРЕЩАГИН. /продолжение 9/

Рубрика Творчество

«…Вы по характеру: та же дикость,необузданность,  свирепость, младенческая чистота и светлость души, прямота, порывистость, бесконечные выдумки и предприятия, страсть передвигаться и ездить…»

/В. В. Стасов/

1

ГЛАВА ВТОРАЯ.

О ХАРАКТЕРЕ В. В. ВЕРЕЩАГИНА.

***Надо сказать, что в то время как Верещагин знакомился с «прелестями» Индии, мыслил о новых сюжетах для картин и готовился к их созданию, то есть писал этюды, рисовал, наблюдал и размышлял, он постоянно переписывался с людьми, которые были ему в какой-то мере близки, которые помогали ему в его проблемах. То есть наблюдается некоторая зависимость художника от определённых лиц, которым он доверял и в силу необходимости перекладывал на них определённые вопросы, которые сам решить никак не мог.

Такими людьми были одно время генерал А. К. Гейнс, приятель и участник туркестанских событий, потом в большой мере им стал В. В. Стасов. Об этом я писал в предыдущих главах и эти фамилии всё время упоминаются по ходу рассказа о Верещагине. Не могу сказать о причине, но во втором довольно коротком путешествии по Индии, Верещагин окончательно убедился, что Гейнс перестал принимать участие в его  делах: не отвечал на письма, не помогал в выполнении просьб художника. Я думаю, что генералу всё это надоело, тем более что дохода во всём этом он не видел. А тот доход, что поступил от одной продажи картин туркестанской серии, был единственным и чего-то дополнительного, можно было и не дождаться.  Возможно, я ошибаюсь, и причина была иная, как то: личные проблемы генерала, болезни, в конце концов, надоели постоянные проблемы Верещагина, который не имел чувства меры. Не знаю. Если обнаружатся объяснения причине их охлаждения друг к другу, я позже обязательно напишу.

Но пока Верещагин окончательно потерял веру к одному из своих близких приятелей — господину  Гейнсу.

Теперь наиболее близким ему человеком остался Владимир Васильевич Стасов. Он оказывал посредничество в финансовых вопросах. Верещагин писал ему:

«Деньги, что присланы мне отцом моим, присылайте сюда. Здесь жизнь и поездки очень дороги».

К нему художник обращался и тогда, когда требовалось защитить в печати его честь, достоинство и доброе имя, как в случаях с клеветой Тютрюмова или проявлением шпиономании у англичан. Именно Стасову Верещагин поручает позаботиться о сделанных им в Индии этюдах, которые отправляет почтой в Петербург:

«Работаю прилежно, но если Вы не выручите мои этюды и не сохраните в хорошем виде к моему приезду, просто ума рехнусь. Смерть боюсь, что этюды мои, стоящие мне страшных трудов, не дойдут, потеряются или пострадают».

В этот период мысли Верещагина были заняты ещё и строительством мастерской во Франции и много вопросов он перекладывал на Стасова, в письмах которого просил то проконтролировать исправления в проекте, поручить кому-нибудь приобретение материалов для стройки или даже взять на себя это дело и т. д., и пр. пр.

Верещагин, как — будто, забывал, обращаясь с просьбами, что Стасов успешно работает на своём поприще, в области музыкальной и художественной критики, что это тоже занимает немало времени, сил, энергии и т. д.  И вот, в какой-то момент Стасов понял, что эта дружба начинает ему слишком дорого обходиться. Не в смысле финансовом, а в отношении времени, затраты сил, нервной энергии.

Как-то в очередном письме он упрекнул Верещагина в тирании: художник просил прислать ему хорошие сапоги, которых в Индии найти было невозможно. Сапоги Стасов послал, но в письме вежливо упрекнул художника.

«Что же Вы мне ответили, — укорял Стасова Верещагин в ответ, — объявили, что скорее согласитесь дать себя разрезать на мелкие куски и бросить псам на съедение, чем исполнить такую просьбу или такие просьбы разных нервных господ вроде меня. Разве я умалишенный?.. Даже если б был справедлив Ваш упрек мне (главный) в том, что я не хочу давать свободы мысли и слова другим настолько, насколько позволяю это себе, то… порывшись хорошенько вокруг себя, Вы должны были бы допустить, что это еще не великая беда в честном человеке… Я прошу Вас только не ругаться, потому что, как бы честна, пряма и благонамеренна ни была брань, но я её не выношу… Моё первое движение в таком случае подраться с человеком, меня выбранившим, да еще без основания, а если этого нельзя, то нагрубить ему в пять раз более, чем он мне…»

***По этому поводу я тоже хотел бы высказаться, так как в сегодняшнее время закон «ты мне – я тебе» действует так же, как и во времена Стасова — Верещагина. Я, правда, не знаю, каким образом возмещались расходы Стасова по выполнению «просьб» Василия Васильевича, но бесцеремонность Верещагина, была откровенно, на мой взгляд, беспредельна. Хотя понять я его могу: у него не было конкретного доверенного лица ни в Петербурге, ни во Франции, ни среди родственников или приятелей. И при таком образе жизни, что он вёл, ему постоянно нужна была чья-то помощь.  Стасов откликнулся со всей своей доброжелательностью, дабы помочь явно выдающемуся художнику того времени, но есть предел во всём, который Верещагин не хотел даже воспринимать, а Стасов его хорошо ощущал. Что ж не мне судить, что есть — то есть, но об этой черте  характера – бесцеремонности — В. В. Верещагина нужно знать.

Иван Николаевич Крамской с июня по декабрь 1876 года находился в Париже и время от времени встречался с Верещагиным и с его младшим братом Сергеем Васильевичем. Сергей, увлечённый примером брата Василия и тоже не лишенный художественных задатков, решил пойти по его стопам и, приехав в Париж, начал заниматься в мастерской Жерома. Крамской написал его портрет, который очень понравился Василию Васильевичу, о чем тот сообщил в письме:

«Многоуважаемый и добрейший Иван Николаевич! Так и не пришлось мне с Вами повидаться и поцеловать Вас от чистой души за чудный портрет брата моего. Ну, просто хохочу, глядя на него, — как он похож. Даровиты Вы! — вот и всё».

Встречи с Верещагиным нашли отражение в парижских письмах Крамского. В конце июня он писал Третьякову:

«Встретил Верещагина, потолковали, чайку попили, позавтракали и разошлись, довольные друг другом. Он пишет какие-то картины огромного, колоссального размера, для которых, как он говорит, нужны будут площади».

В письме жене Софье Николаевне Крамской сообщает же другие подробности,

Верещагин (ташкентский) здесь теперь, забежал дней 5 тому назад ко мне, ну то, другое, как вдруг он спрашивает,

— Я слышал, у вас семья большая?

— Да, 6 человек детей.

— Да, позвольте, как же это так? Что же ваша жена говорит?

— Моя жена и 6 человек детей следуют за мною с завязанными глазами, и какие бы я выкрутасы ни выделывал, верят мне и идут за мной… — Послушайте, да ведь это удивительно, вы счастливец! 

— А вы бы думали как!

***Верещагин был удивлён услышанным. Но ведь и вопросы Крамскому он задавал не случайно. Вероятно, в личной жизни художника было что-то не так. Однако, автор книги А. И. Кудря пишет, мол «вероятно, что сам он, всецело одержимый работой, подобной «роскоши», иметь детей, себе тогда не позволял, считая их обузой».

Мне что-то в этом не нравится. Сомнительно, судя по будущему семейному счастью Василия Васильевича. К чему это я – дальше будет немного описана личная, семейная жизнь художника, и тогда вы вспомните мои слова.

 Встречаясь с Крамским то у главы русской художественной колонии в Париже Боголюбова, то в его мастерской, Верещагин нередко вёл с ним горячие споры о современной живописи и подчас «уличал» в противоречиях: мол, «на людях» говорил одно, а с глазу на глаз — другое».

Сообщая Стасову об этих дискуссиях, в частности по поводу картины Г. И. Семирадского «Грешница», Верещагин обмолвился:

«Меня предупреждали, что он дипломат (Крамской. – Алт.). Только тогда я этому не верил».

А завершал он характеристику Крамского снисходительно:

«Он мало развит, хотя немного читал и кое-что слушал».

Говорить об объективности такой оценки не стоит. Впрочем, в том же письме, продолжая «рубить сплеча», Верещагин критически отозвался о Гоголе и Грибоедове, утверждая, что, в отличие от Тургенева, они не смогли создать «законченные картины», «сумели дать лишь превосходные типы и осеклись на том, что они задумали построить, воссоздать из своих ярких и талантливых этюдов».

ПАРИЖ. ПОСЛЕ ИНДИИ.

Ещё до первой поездки в Индию Василий Васильевич решил, что по возвращению изберёт местом своего постоянного проживания не Мюнхен, а Париж. Бывшая мастерская Горшельта в Мюнхене уже не вполне устраивала  художника: ему хотелось иметь такую студию, которая предоставляла бы возможность работать на пленэре. Потому и был куплен участок земли под Парижем, в Мезон-Лаффите, чтобы построить там жилой дом и мастерскую, отвечавшую всем его требованиям.

В марте 1876 года, Верещагины, прибыв в Европу, какое-то время пожили в Мюнхене. Елизавете Кондратьевне (Е. К.) хотелось повидаться с родными. В то же время строительство нового дома и мастерской под Парижем продолжалось. Стасову Верещагин в то время писал:

— «Впечатления путешествия моего начинают теперь приходить в порядок, дело только за здоровьем, временем и (может быть) деньгами. Повидайте доктора Сергея Петровича Боткина, скажите, что я очень хотел бы посоветоваться с ним в один из его неурочных часов; я нарочно приехал бы для этого в Питер».

О своём здоровье Верещагин не раз упоминал в письмах из Индии, поэтому и разговор о визите к доктору, по-видимому, был неспроста. Ещё в июле 1875 года он показывался индийским врачам, но те советовали временно прервать путешествие и выехать на лечение в Европу. Сейчас, скорее всего из-за перемены климата, его самочувствие вновь ухудшилось. Тем не менее, в Петербург он не поехал и через пару недель был уже в Париже, где остановился в небольшой русской гостинице на окраине города, недалеко от купленного им участка земли, где велась стройка.

В 70-х — начале 80-х годов XIX века Париж как магнит притягивал к себе и начинающих художников, и тех, кто уже сделал себе имя в живописи. В столице Франции обосновалась целая колония русских художников во главе с академиком живописи А. П. Боголюбовым — её членами были И. Е. Репин, В. Д. Поленов, К. А. Савицкий, Ю. Я. Леман и др. Издававшийся в Петербурге «Художественный журнал» в статье «Художественный мир Парижа» писал: «В настоящее время Париж сделался тем же мировым художественным центром, каким некогда был Рим. В Париж, как в иное время в Италию, собирается теперь вся учащаяся молодежь; он стал мировой художественной студией, и каждый талантливый европейский художник ищет славы в Париже…

Многие из иностранных художников заводят здесь свои мастерские».

***Вот потому одна из причин, что в России всё время оглядывались на Европу, где большинство русских художников, писателей обитало постоянно.

Журнал публиковал отрывки из статьи французского критика Пьера Верона, в которой рассказывалось об известных во Франции, да и во всей Европе, художниках — А. Кабанеле, Ж. Л. Жероме и других:

«У г. Кабанеля на всё существует заранее установленная такса. Газеты как-то много смеялись над наивностью одного портретиста, объявившего следующие цены:

«Несомненное сходство 50 франков.

Полусходство 25

Фамильное сходство 10

У г. Кабанеля цифры несколько внушительнее:

Портрет во весь рост 30 000 франков

Поясной портрет 15 000

Группа из двух лиц 10 000».

***Я специально привёл этот ценник из книги. Видите, как можно было заработать деньги в Париже. 10 поясных портретов – 150 тысяч франков — и при желании и своей известности, Верещагин поправил бы и своё финансовое положение, и родителям помог, и Е. К. на шляпки и булавки хватило бы. Но, тогда это был бы не Верещагин.

Приведу ещё один абзац, чтобы объяснить, что мне нравится в этом художнике.

***Верещагин никогда не писал по заказу, не склонялся на просьбы и увещевания, исходили ли они от властей, от критики или от публики.

Как-то я писал о творчестве современного художника Илзе Рудзите, проживающей в Горном Алтае на своей странице «Алтай – жемчужина России». И вот там мне понравились её слова:

«Художник, который пишет по заказу, т. е. за деньги, это не художник. Может быть, это и есть одна из граней, разделяющая искусство от ремесла?»

А вот у Н. К. Рериха  я встречал, что был такой художник, который писал  1,5 тысячи картин в год (!!!),  и очень неплохо, кстати, жил.              Но, каким образом это ему удавалось?..  Знаете?

Верещагин испытывает состояние творческого подъёма. Ему не терпится поскорее вновь взяться за работу. Возникает замысел показать на полотнах всю красоту Индии, её храмов, природы, её ослепительное солнце, её людей, более того — попробовать создать серию картин с историей о том, как Англия постепенно, шаг за шагом, прибирала к своим рукам древнюю, богатую и культурой, и природными сокровищами страну.

О своих планах художник сообщил Стасову:

«…Скажу (лично для Вас), что впечатления мои складываются в два ряда картин, в две поэмы; одна короткая… другая длинная, в 20 или 30 колоссальных картин. (Притом у меня 150 этюдов)».

А в конце мая он уже сообщает, что начал писать большое полотно первой из задуманных «поэм», в которой собирается отразить красоту Индии, — «Снега Гималаев».

***Ах, как я его понимаю, когда творец чувствует подъём, то дело идёт скоро.

Что же до второй, «исторической поэмы», то в воображении художника она уже обретает плоть и кровь: «Большая часть картин уже передо мною, как живые».

Пример, сюжет одной из картин Верещагин описывал так,

— Английские купцы, желающие образовать Ост-Индскую компанию, представляются королю Якову I в лондонском дворце, то есть это XVI век…

Но до завершения работ по постройке дома и мастерской в Мезон-Лаффите нормальных условий для творчества у него нет. А подрядчики вкупе с архитектором бессовестно затягивали работы, обворовывали заказчика и пр.

***Впрочем,  тот, кто строился — знает, как это бывает.

Художник временно снял для работы студию на окраине Парижа, но она по своим малым размерам не годилась для исполнения задуманных им «колоссальных» картин. Деньги, когда-то полученные от продажи туркестанских картин Третьякову, закончились, а долги росли. «Я продал на 6000 рублей лесу, но эта помощь ничтожная». Обратился Верещагин к П. М. Третьякову с просьбой — ссудить до лучших времен десять тысяч рублей и, хотя  момент для коллекционера был не самый удобный, Третьяков помог.

«В настоящее время при небывалом безденежье, повсеместном застое торговли, банкротствах — сделать эту ссуду… мне было нелегко, но не невозможно», — писал Третьяков Крамскому. На время финансовые проблемы художника были решены.

Веру Третьякова в талант Верещагина укрепило мнение о его картинах, высказанное И. С. Тургеневым. Находясь в Москве всего четыре дня, в июне 1876 года, Тургенев выкроил время и посетил ещё открытую в залах Общества любителей художеств экспозицию туркестанской серии картин. Из своего имения Спасское Иван Сергеевич написал Третьякову:

«Я в этот проезд остался на такое короткое время в Москве, что мне не удалось, к великому моему сожалению, посетить Вас и Вашу супругу в Кунцеве. А мне бы нужно было с Вами переговорить. Во-первых, о картинах Верещагина, которые я увидел теперь в первый раз и которые поразили меня своей оригинальностью, правдивостью и силой…» 

Наконец осенью Верещагин поселился в своём доме в Мезон-Лаффите. Это дачное местечко находилось в получасе езды от Парижа, в двадцати километрах от города. Купленный художником земельный участок составлял площадь в полтора гектара. Его новый адрес — Мезон-Лаффит, авеню Клебер. 48. О том, что это за место, можно судить по описанию его в романе известного французского писателя Роже Мартена дю Тара «Семья Тибо».

Мезон сохранил свой облик огромного помещичьего парка; уцелели аллеи, обсаженные двухвековыми липами, и теперь они отлично служили посёлку из небольших дач, не разделенных каменными оградами и почти неприметных среди моря зелени».

И опять у Верещагина просьба Стасову — посодействовать в подборе прислуги для дома.

«Нет ли возможности, достать хорошего трезвого пожилого человека, а то и пару (супругов) для дома нашего в Париже? Просто беда здесь с прислугою: дерзка и небрежна до крайности. Нужно смотреть за домом и садом мужу; жене убирать и готовить кушанье или, лучше сказать, помогать в этом. Французского языка не нужно для этого. Мы уже решили давно всё делать сами, и я, как это ни смешно сказать, сам хожу к мяснику, зеленщику и пр. Соседи, кажется, подтрунивают, но нам наплевать; только это можно лишь до тех пор, пока квартира небольшая; держать же в порядке целый дом, без прислуги, не хватит сил…

То-то было бы хорошо найти верных и порядочных людей, на руках которых можно было бы оставить дом без страха, даже и за время отсутствия».

***Да, художник не стеснялся обращаться к известному критику со всякого рода просьбами. И это когда-нибудь любому начинает надоедать. Что и произошло в дальнейшем.

В это же время Верещагин наметил поездку в Лондон. Цель — написать там эскизы костюмов и оружия для исторической «Индийской поэмы». Но поездка отменяется в связи с осложнением обстановки на Балканах, называемым в России и в других странах «Восточным вопросом».

Российское общество и пресса с огромной заинтересованностью обсуждали борьбу народов Сербии и Черногории за независимость от Турции и бесчеловечное подавление турками восстания в Болгарии. Симпатии русских людей были всецело на стороне славянских народов, родственных и по вере, и по этническим корням. В России на зверства турецких наёмников против мирных болгарских жителей отреагировали массовым отъездом на Балканы добровольцев во главе с генералом М. Г. Черняевым. В это время Ф. М. Достоевский писал, выражая мысли очень многих русских людей: «Такой высокий организм, как Россия, должен сиять и огромным духовным значением. Выгода России не в захвате славянских провинций, а в искренней и горячей заботе о них, в покровительстве им, в братском единстве с ними и в сообщении им духа и взгляда нашего на воссоединение славянского мира… Движение почти беспримерное в других народах по своему самоотвержению и бескорыстию, по благоговейной религиозной жажде пострадать за правое дело».

***Не знаю, как Фёдор Михайлович относился к тому, что большое значение в этом вопросе имело продвижение мусульманского мира к границам Российской империи, но насчёт братского единства, воссоединения и религиозной «жажде» он писал правильно. Только всё это стоило многих жизней в недалёком, а потом и в далёком от жития Достоевского времени.

А так как Верещагин черпал информацию не только из европейских изданий, но  и из русских газет, то он знал о протурецкой позиции английского правительства. Поэтому ехать в это время без поддержки официальных лиц было бесполезно.

Вероятность войны России с Турцией, о которой поговаривали и раньше, резко возросла. Россия предъявила Турции ультиматум: прекратить военные действия на срок от шести недель до двух месяцев, угрожая в противном случае разрывом дипломатических отношений. Турецкое руководство условия ультиматума приняло, но понятно, что это была лишь видимая отсрочка.

И вот Александр II объявил о мобилизации войск Киевского, Одесского и Харьковского военных округов, формирование действующей армии в  Бессарабии. Начальство над ней было поручено великому князю Николаю Николаевичу.

Теперь уже Верещагину стало не до картин, не до выставок, не до творческих планов, не до мастерской и дома: он начинает решать вопрос, как ему вступить в действующую армию, чтобы вновь увидеть боевые действия своими глазами.

Стасов когда-то дал характеристику художнику, сравнив его, по пылкости натуры, со знаменитым итальянским скульптором эпохи Возрождения, Бенвенуто Челлини.

«…Вообразите, по характеру — это Вы: та же дикость, необузданность, свирепость, младенческая чистота и светлость души, прямота, порывистость, бесконечные выдумки и предприятия, страсть передвигаться и ездить…», — писал он Верещагину в одном из писем.

Воспользовавшись пребыванием в Париже младшего брата Стасова, адвоката Дмитрия Васильевича, Верещагин отправляет ему записку: «Пожалуйста, Дмитрий Васильевич, передайте под секретом Вашему брату, что если будет объявлена война, то хоть бы я и замешкался прибытием, пусть он сходит к генералу Гейдену (начальнику штаба) и попросит официально приписать меня к штабу действующих войск».

Наконец, Верещагин получает от Стасова известие, что просьба его удовлетворена, но ехать нужно тогда, когда весь штаб армии будет в Джурдево. Это послание Верещагин получает в начале ноября 1876 года.

Последние оставшиеся до отъезда в армию Верещагин тратит на достройку мастерской, общается всё больше с художником Юрием Яковлевичем Леманом, который старше него на восемь лет и с конца 60-х годов постоянно проживает в Париже.

     ***Теперь дословно из книги.

Леман Ю. Я    Как художник Леман был, безусловно, не чета Верещагину. Но, как ни странно, именно с коллегами, явно уступавшими ему по широте мысли и таланту, Василий Васильевич сходился легко и просто. А вот с таким высокоодаренным художником, как Крамской, всё обстояло иначе.

***В этом, кстати, ничего странного нет, если посмотреть со стороны, на Василия Васильевича не влюблёнными глазами Стасова, не понимающими в искусстве глазами Крамского, не трезвыми глазами Третьякова – купца и мецената, а нашими. Сильный характер, а у Верещагина бесспорно характер «верховода», требовал общения без каких-то стычек, что возможно иметь с такими же сильными по профессионализму характерами, но слабее по характеру. Он сам как-то писал Стасову, что при колкостях, ругани или стычке, весь его организм требует ответить грубостью, а то и того больше. А кому это может понравиться?

Достаётся в письмах Верещагина и самому Стасову, особенно в тех случаях, когда разговор заходит о взаимоотношениях художника-творца с человеком, берущим на себя смелость критически оценивать продукт творчества. Защищая свое право непредвзято судить о художественном произведении и высказывать о нем то, что думает, Стасов писал:

«Всякий должен быть сам по себе, и в художнике всего драгоценнее его индивидуальность. Но если я никогда не вмешаюсь в чужое дело, то имею претензию, чтоб никто не вмешивался в моё, чтоб никто не затыкал мне рот и не останавливал моё перо. Художник имеет право делать и творить, что ему только угодно, я — публика — имею право думать и высказывать, что мне не кажется справедливым… Прежние художники считали себя какой-то привилегированной, богоизбранной кастой и племенем — оттого сидели на одиноких, недоступных вершинах, не желали смешиваться с презренной толпой. Нынешние — чувствуют свою принадлежность к народной массе и потому постоянно желают быть с нею в сношении, выслушивать, что она думает или чувствует…» 

На это Верещагин не задержался с ответом:

«Иронию Ваших слов опускаю…

Говорю, разумеется, не об Вас лично, а о той публике, которая требует за свои деньги. Одно в Ваших словах для меня ново: это то, что Вы выставляете себя представителем этой публики…

Пусть Ваша излюбленная, за свои деньги хающая публика судит мои работы, когда они готовы; но чтобы я пустил всякое неумытое рыло рыться в моих проектах и затеях?..»

И завершающим ударом было обвинение Стасова в том, что он, «к удивлению и ужасу» Верещагина, выступает по существу представителем «толпы, ищущей воспроизведения (в искусстве) своих идей и вкусов». Здесь налицо изящная подтасовка смысла высказываний оппонента. Защищая право на собственное мнение о том, что выходит из рук художника, Стасов отнюдь не выставлял себя представителем «толпы», которая, по Верещагину, готова диктовать художнику, что он должен делать за её деньги.

Возвращаясь к характеру их взаимоотношений, Верещагин заключал:

«Что касается Ваших слов о цели Ваших сношений с художниками, то так как Вы поддерживаете Ваши слова, то я, со своей стороны, усиливаю, если возможно, слово надменность, которое выговорил».

***Как видите, споры у двух приятелей, были жаркими, и не всегда художник был прав по отношению к своему приятелю, который был на восемнадцать лет старше. Это на мой взгляд. Но, то, что Верещагин всегда отстаивал своё независимое мнение и поведение просматривается не только в спорах и переписке  со Стасовым.

Поскольку Стасов предлагал разойтись окончательно из-за коренного расхождения во взглядах  — по причине того, что «вместе нам делать нечего», — Верещагин терпеливо приводил свои доводы:

«Моё мнение то, что мы как нельзя более подходим характером и направлением нашей деятельности к житию в согласии и работе вместе… но я, как и Вы, тоже думаю, что относиться друг к другу надо просто, без лести, но и без брани, иначе будем только раздражать друг друга, и в этом случае, разумеется, лучше прекратить и переписку нашу, и знакомство».

Эта распря, завершившаяся предложением Верещагина более не спорить и вернуться к миру и согласию, напоминает эпизод из отношений Стасова с Тургеневым. После долгой дискуссии с критиком во время их встречи где-то за границей Иван Сергеевич, признав в душе тщетность своих усилий по убеждению собеседника в своей точке зрения, дал зарок себе и совет другим:

«Никогда не спорить со Стасовым».

Надо полагать, получив очередное послание от Верещагина, Стасов дал себе такой же зарок относительно человека, которого он считал младшим другом и соратником в борьбе за русское реалистическое искусство.

***Боюсь, что одно дело распря по вопросам точки зрения в искусстве, а другое – возложение одного многих своих бытовых и хозяйственных вопросов на плечи другого, это совершенно разное. Но так описано в книге, и я привожу это, как пример характеров двух выдающихся своего времени творцов в мире искусства.

В другое время, когда не было причин срываться на агрессивный тон, Верещагин, частенько продолжает прибегать к помощи и содействию Стасова. Художник упоминает, например, что жена его готовит записки об их совместном путешествии по Индии, а он сам предоставит для будущей книги свои рисунки, и тут же делает предложение насчет будущей книги:

«В этом случае не согласились бы Вы перевести на французский язык? Скажите не церемонясь!»

Или, он пишет Стасову о знакомстве с известным французским художественным критиком Жюлем Кларетти, тот опубликовал благожелательные статьи о творчестве Верещагина во французской и бельгийской газетах. Эти статьи Верещагин посылает Стасову с предложением поместить в каком-либо русском журнале.

«Пусть, это будет мой первый ответ господам, утверждающим, что у меня ничего, кроме грубого малевания, нет на полотне».

***Значит не забыл, не пропустил, не оставил в стороне ту клеветническую статью «академика» Тютрюмова, пока он был в Индии.

С исполнением этой просьбы Стасов не мешкал и включил выдержки из статей Кларетти в своё письмо в газету «Новое время». Творчество Верещагина французский критик характеризовал самым лестным образом: «Я видел у него… на стенах его мастерской, картины, которые… присоединяют к очарованию поэзии всю правду реализма, снятого с натуры. Мы должны гордиться, что художник выбрал Францию и разбил тут свою палатку».

Пользуясь случаем, чтобы первым сообщить о новых работах русского художника, Кларетти писал:

«Верещагин недавно поселился в Париже и привез из индийского своего путешествия целую серию шедевров. Я имел возможность видеть эту коллекцию, совершенно единственную в своем роде, эту мастерскую, покрытую картинами, которых краски и свет кажутся драгоценными камнями…

Вся ослепительность Индии перешла на палитру г. Верещагина… Это одна из самых оригинальных личностей, какие мне только случалось видеть, и, конечно, фамилия Верещагина, столь популярная в России и Германии, скоро сделается столь же популярною в Англии и Франции».

ИНДИЯ 2

Встреча русского художника с французским критиком положила начало их долговременной дружбе, и с этого времени Жюль Кларетти стал столь же убеждённым и последовательным популяризатором творчества Верещагина во Франции, каким в России был Владимир Стасов.

Кларетти предсказывал грядущий успех живописи Верещагина в Англии и Франции. Верещагин тут же просит Стасова встретиться с послом России в Англии графом Шуваловым в случае его приезда в Петербург.

В конце января — начале февраля 1877 года Верещагин всё же сам съездил в Лондон. Возможно, для того, чтобы написать в Кенсингтонском музее этюды костюмов английских вельмож и фельдмаршальского костюма принца Уэльского для задуманных им картин, связанных с Индией. Возможно, договаривался с проведением своей выставки.

Но до выставки дело так и не дошло.

Сначала в Париже возникло судебное дело по поводу участка земли, купленного по поручению Верещагина под дом-мастерскую. Бессовестно обманутый своим доверенным лицом на 25 тысяч франков, Верещагин умудрился об этом открыто написать, а его слова передали. В суд была подана жалоба на Верещагина, но суд оставил «всё как есть», не присудив художнику штраф за моральный урон «французских воров».

***Да, дипломатических «штучек» Верещагин не воспринимал. И частенько обжигался на этом.

А потом…

12 апреля 1877 года Россия объявила войну Турции. Через четыре дня Василий Васильевич, которому ещё неполных 35 лет, выехал в действующую армию. Е. К. должна была пожить у родных в Мюнхене.

Своему приятелю Ю. Я. Леману Верещагин оставил конверт со своим завещанием и запиской:

«Любезный друг, прилагаемый конвертик вскрой только в случае какого-нибудь несчастья со мной. При первом свидании возврати мне его» 

ПРИМЕЧАНИЕ от МЕНЯ. 

На этой главе, уважаемый читатель, я временно прекращаю публикацию рассказа о русском художнике Василии Васильевиче Верещагине. Думаю, что в недалёком будущем, когда я сам буду готов продолжить рассказ, мы ещё встретимся. Потому что у художника впереди ещё почти 27 лет жизни, не той жизни, которую выбрали многие его коллеги по цеху. Жизнь у него была яркой, насыщенной, далеко не обывательской. Такими же яркими, насыщенными, вдумчивыми и правдивыми были его картины, которые появлялись не от нечего делать или в связи с наличием таланта и желания на нём заработать, а из его собственной жизни, его приключений, наблюдений с мест событий достаточно важных в то время для государства Российского и миллионов русских людей.

Думаю, что передышка в публикации никак не повлияет на ваше отношение к герою рассказа, к которому я сам отношусь с большим уважением.

 

 

ПРИЯТНОГО И ПОЗНАВАТЕЛЬНОГО ПРОЧТЕНИЯ! 

 

ВАШИ ОТЗЫВЫ ХОТЕЛОСЬ БЫ УВИДЕТЬ НА СТРАНИЦАХ ЭТОЙ ПУБЛИКАЦИИ, НЕСМОТРЯ НА БОЛЬШОЕ КОЛИЧЕСТВО МАТЕРИАЛА И ДЛИТЕЛЬНОСТЬ ЕГО ВЫДАЧИ!

 

 

Алтаич, с. Алтайское
20 апреля 2018 года

Запись опубликована в рубрике Творчество с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 комментария: ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВЕРЕЩАГИН. /продолжение 9/

  1. нина говорит:

    Приятно узнать о таком независимом человеке, как В.В. Верещагин, это может себе позволить только сильная личность. Талант, творец, труженик. Очень интересно, ждем продолжения, Виктор Валентинович! Подборка картин замечательная!

    • Алтаич говорит:

      Спасибо, будет и продолжение и окончание. Но позже. Сейчас готовлю потихоньку, но устал от большого объёма информации. Думаю, что в мае — июне продолжу, так как ещё запланировал 8-10 частей.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_bye.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_good.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_negative.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_scratch.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wacko.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yahoo.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cool.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_heart.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_rose.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_smile.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_whistle3.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yes.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cry.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_mail.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_sad.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_unsure.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wink.gif 
 

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.