ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВЕРЕЩАГИН. /продолжение 15/

Рубрика Творчество

ЧАСТЬ  V. СЕЗОН ВЫСТАВОК.

***…Но так или этак пришло время везти картины в Россию.

На этой фразе я окончил предыдущую, первую главу из того периода жизни Василия Васильевича Верещагина, который назвал «Сезон выставок». Это на самом деле был целый сезон, когда его картины, охватывающие два этапа жизни самого художника, были показаны в городах-столицах и городах – не столицах Европы и России большой массе людей.

Причём доступ на выставки был и бесплатный, и оплачивался посетителями по доступной цене. Поэтому сказать, что художник получал доход от этих выставок нельзя, продажа картин им не делалась, а потому долги росли. Но одновременно росла известность художника во всём мире или, по крайней мере, на двух континентах. В Америке о нём тоже заговорили, но это отдельный разговор.

Итак, картины привезли в столицу Российской империи после шумного успеха в Париже, о чём писала печать. И в России с нетерпением ждали открытия выставки: кто с любопытством, кто с тревогой… 

На выставке В. В. Верещагина в Петербурге. Рисунок из журнала «Всемирная иллюстрация». Февраль 1880 г.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ.   ВЫСТАВКА В ПЕТЕРБУРГЕ

На Стасова Верещагин опять взвалил часть забот: найти нужно было большое помещение из нескольких комнат, светлых и в центре города. Семь комнат в районе Семёновского моста, на Фонтанке – были найдены. Но отношения Верещагина и Стасова опять испортились, хотя и по разным причинам. Не нравится Верещагину, что  Стасов в своих публикациях по статьям, присылаемым ему по поводу отзывов западной прессы, пишет не только о позитивных моментах, но и упоминает отрицательные. Не нравится, что Стасов пытается вновь свести его с Л. М. Жемчужниковым. А почему? Так ведь когда-то Верещагин оставлял бывшему приятелю большую сумму денег, а потом долго не мог её получить назад. Это как? Не получилась встреча с Л. Н. Толстым, которую опять же организовывал Стасов. Толстой не смог прийти и, не предупредив Верещагина, даже вовсе уехал из города. Верещагин прождал впустую пару часов – обиделся! Это был удар по самолюбию и художник Верещагин возрастом неполных 42 лет с негодованием пишет короткую записку автору «Анны Карениной» и «Войны и мира»  52-летнему Льву Толстому:

 «Милостивый государь. В. В. Стасов, передавши мне недавно, что Вы в Питере и желаете со мной познакомиться, просил прийти на другой день в библиотеку для свидания с Вами. Так как он говорил, что Вы не желаете уехать, не повидавшись со мною, то я пришел в ровно назначенный час и битых 2 часа ожидал Вас. Вы не только не явились, но даже не сочли за нужное уведомить меня, что Вы уехали совсем из города, т. е. поступили крайне невежливо.

Свидетельствую мое уважение таланту Вашему».

***Я специально пишу об этом случае, этой неприятной случайности, конфузе или, даже не знаю, как бы ловчее назвать ситуацию, чтобы показать, что оба известнейших в тот момент человека были просто люди! И у них точно так же из-за обстоятельств могли возникнуть неприятности «на ровном месте». Вот как их они исправляли их – это другое дело! В данном случае никаких исправлений не наблюдалось. Один и не стремился к более близкому знакомству (Верещагин), другому (Толстому), возможно, и не особо было нужно – так, для «форсу».  Судите сами по смыслу письма Толстого.

В начале февраля Толстой писал Стасову из Ясной Поляны:

«Сейчас получил от Верещагина письмо. В письме его выражено враждебное ко мне чувство. Мне это было очень больно и теперь больно. Я бы написал ему, но не знаю его имени-отчества, да и боюсь, как бы чем-нибудь в письме не усилить еще в нём этого ужасно больного мне чувства враждебности. Скажите ему, пожалуйста, что на меня сердиться нельзя, потому что у меня теперь одно желание в жизни — это никого не огорчить, не оскорбить, никому — палачу, ростовщику — не сделать больно, а постараться полюбить их и заставить себя полюбить и что его я люблю без усилия и потому не мог сделать ему неприятного, но, видно, я отрицательно нечаянно сделал ему больно тем, что не пришел и не написал, и прошу его простить меня не на словах только, а так, чтобы и не иметь ко мне никакого неприязненного чувства…».

***Вся философия Толстого в этом письме ясно выражена: «Люблю – но, нечаянно могу сделать больно. И обижаться на меня не следует.

Всю вину за несостоявшееся свидание с Толстым Верещагин взвалил на Стасова. И терпение у Стасова «лопнуло», он сложил с себя все полномочия и обязанности по устройству выставки, передав их Владимиру Михайловичу Жемчужникову, брату бывшего приятеля Верещагина, Льва Михайловича.

П. М. Третьякову Стасов объяснил это так:

«Я не перестану уважать и глубоко любить его талант, но не в состоянии выносить его сумасбродство и некоторое дерзкое нахальство, иной раз превосходящее всякую меру…

Уже и прежде я с ним несколько раз ссорился и расходился… При новом повторившемся случае (и каком же — по поводу графа Льва Толстого и Льва Жемчужникова) я потерял терпение и послал Верещагину сказать, что я прошу его больше ко мне не приходить».

***Давно бы так. Не устраивает несдержанный характер художника, хочется делать по-своему – «пожалте». Общайтесь, но не дружите, не помогайте. Верещагина можно понять, так как ему постоянно нужна была поддержка от критиков, художников, публики, финансовая и моральная. Ведь он не только сидел у себя в мастерской и присутствовал на выставках. Стасова я не понимаю: взвалив на себя труд и «обязанности» друга следовало было быть более осмотрительным, зная характер Верещагина. И, кстати, прямая вина именно Стасова. Несдержанность в письмах Верещагина к нему, была именно из-за неправильных, а подчас вредных действий по отношению к художнику. Как, например, со статьёй о погибшем под Плевной брате Василия Васильевича, Сергее, где «вклинились ни к селу, ни к городу» жалостливые строки отца о своём бедственном положении.

Третьяков по просьбе Верещагина приехал из Москвы в Петербург, чтобы предварительно посмотреть и оценить коллекцию новых картин. Но, предложил лишь 75 тысяч рублей, что Верещагин счёл неприемлемым. Его цена была на 20 тысяч больше. Раздосадованный художник отправил Третьякову статью-рецензию на картины одного из французских критиков, приписав:

«Француз, который меня, конечно, знать не знает, ведать не ведает и который, разумеется, повозился со всякими художниками и картинами, изумляется этим работам и признаёт, что они составляют эпоху в развитии миросозерцания художников».

На что Павел Михайлович дал понять, что французский критик ему не указ, у него и своя голова на плечах имеется:

«Никакие статьи и мнения, ни здешние, ни заграничные не имеют на меня никакого влияния».

***Таким образом, Верещагин лишился надежды на то, что картины будут куплены одним человеком и не будут распроданы разрозненно, на аукционе.

Я уже писал, что П. М. Третьяков был не только меценат, любитель искусства, коллекционер, создатель русской картинной галереи за свой счёт, но и в первую очередь – купец! И эта купеческая сторона характера чаще всего выпирала на первый план. И не нужно его славословить, хотя много комплиментов от нас он получает заслуженно. Имя его не забыто, памятником ему и его  меценатской деятельности служит Третьяковская галерея в Москве.

В царской семье отношение к открытию выставки Верещагина в Петербурге было несколько тревожное, так как, изучив каталоги её, русские царственные особы нашли некоторые картины и прочее, недопустимые к показу широкой публике. В первую очередь – это надписи к картинам. Например, была такая – «Царские именины», к картине, где был изображён император Александр II под Плевной.

14 Ал II под Плевной

Или, надпись под картиной, где изображён замерзающий солдат – «На Шипке всё спокойно».

На Шипке всё спокойно

Высочайшее указание было таково – надписи убрать. Верещагин ничего поделать не мог – надписи сняли. Тогда он на предложение, показать картины сначала в Зимнем дворце, ответил через  конференц — секретаря Академии художеств П. Ф. Исеева:

«Что касается показывания картин его величеству, то позвольте поблагодарить Вас за доброе желание: не видя возможности переносить мои картины во дворец, я принужден вовсе отказаться от этой чести». 

И ещё добавил:

 «Снимаю подписи, но пусть на душе его высочества будет грех того, что люди, протестующие против зол войны, приравниваются к отрицающим государство»     

Выставка открылась 24 февраля 1880 года.  

Уже через день в газете «Новое время» последовал критический отзыв о ней в анонимной заметке «Художник-сатирик». То ли редактор газеты чутко уловил отношение к выставке высоких лиц, то ли ему откровенно подсказали, но анонимный «писака» написал так. Мол, картины с изображением войны такого рода отнимают у русского человека всякое «утешение». На следующий день в газете опять напечатали анонимную заметку, как бы от публики — «Неправда в картинах Верещагина», в которой говорилось, что это не правдивая картина войны, а сатира на войну.  Верещагин дважды написал в газете «Голос» о том, что,

«Я представил обратную сторону русской войны, а не австрийской или английской, потому что эту войну довелось мне видеть, а ту нет».

Вспоминая парижскую выставку, где были показаны его военные картины, художник заметил, что в Париже ни один критик не обвинил его «в тенденциозности, которую, кажется, слишком часто бросают у нас в лицо независимо мыслящим людям».

***Тенденциозность – это: в искусстве – предвзятое или одностороннее раскрытие (истолкование) темы произведения. 

Явно заказные статьи печатала газетёнка «Новое время»…

Впрочем, «Новое время» осталось в одиночестве. Другие издания проявили большее понимание замыслов художника и писали о том, почему его полотна так сильно воздействуют на зрителя.

Газета «Голос»:

«Перед нами полные неподдельного трагизма и бросающие в лихорадочную дрожь сцены этой беспримерной по числу человеческих жертв войны, сцены, глубоко западающие в душу своею неприкрытою и неподкрашенною правдою… Несмотря, однако, на то, что почтенный художник наш так часто останавливается на сценах войны, он может быть признан одним из самых красноречивых проповедников мира. Его залитые кровью, загроможденные целыми горами изуродованных и замерзших трупов картины в состоянии исцелить самых рьяных поборников боевой славы и ее победных лавров. Это — крики ужаса и протеста».

Помимо этой газеты, в полемику вступили: «Молва», «Новости», «Санкт-Петербургские ведомости»…

Они отмечали, что эта выставка произвела огромную сенсацию в Петербурге. А. В. Головачёв из «Новостей» назвал Верещагина «великим художником».

«Живописное обозрение», поместив на обложке своего номера от 5 апреля портрет Верещагина, посчитала его выставку «общепризнанным и вполне оправданным торжеством»:

«Верещагин первый в области художества отнесся с истинным сердоболием и с пламенным сочувствием к участи и судьбе рядового, миром победившего, но и миром умевшего погибать русского солдатика».

Портрет художника был напечатан и в номере за 15 марта популярного журнала «Нива».

По мнению журнала, успех «замечательной» выставки, вызвавшей небывалый интерес, был вполне заслужен. Но, посетовала «Нива», почему же «высоко-даровитый художник» вывез с войны картины, «в которых, по его собственному печатному заявлению, хотел представить именно „обратную сторону войны“ и только „обратную“»? Автор публикации вопрошал: почему бы художнику не почтить «доблесть и беззаветную верность долгу этих безвестных героев?»

***Последнее мне непонятно?! Возможно, писавшие не видели всех работ Верещагина, где прославляются «бравы ребятушки». А вот по поводу картины «Именины», я сразу хотел написать, но пришлось кстати сейчас.

Когда Верещагин искал тело своего брата, Сергея, то он был на холмике, с которого император Александр II  со свитою наблюдал за третьим штурмом Плевны. Видел он, какое количество пробок от шампанского валялось там после сражения, которое так и закончилось неудачно для русских «ребятушек». Как же картину было не назвать – «Царскими именинами»?

В журнале «Русский вестник» появилась статья, автор которой писал, рассуждая о творчестве художника:

«Сомневаться в его национальном чувстве было бы, по меньшей мере, неуместно. Правдоподобнее предположить, что тут выразилась особенная, своеобразная манера мыслить и чувствовать, некоторая гражданско-художественная мысль, которой вообще легко поддаются русские люди. Очень может быть, что г. Верещагин потому и выставил на позорище отрицательные явления войны, что он слишком страстно любит Россию, слишком мучительно болеет её ранами».

Русский вестник», кстати, в отличие от других изданий лучшей картиной посчитал «Победителей», а не так как другие — «Побеждённые. Панихида». Но, ежедневно, толпы людей, стоявших в очередях, чтобы попасть в залы выставки на Фонтанке, потрясенно замирали именно перед «Панихидой».

22 Побеждённые. Панихида. 77-79

Писатель В. И. Немирович-Данченко, наблюдавший Верещагина на войне, в очерке «Художник на боевом поле» писал о том, какие чувства испытывали и он сам, и другие посетители выставки:

«Когда я уже в Петербурге стоял перед полотном, изображавшим поросшее сухою травою поле с тысячами трупов изуродованных обнажённых солдат, я повторял про себя:

— Правда, великая правда!..

Это был Христос на кресте, страдающий за всё человечество, это была великая искупительная жертва… Верещагин верно понял её — и этим объясняется то озлобление, с каким на него набросились одни, и те восторги, которые высказывали другие…

Толпа и не восторгалась, и не злобилась. Глубоко потрясенная стояла она перед картиной. В ней царствовало то благоговейное молчание, которое охватывает над могилой, куда спускают гроб друга или брата».

***Ещё про одну картину я приведу рассказ очевидца из того времени (изложено).

А. Н. Бенуа, впоследствии ставший историком искусства и художественным критиком, на склоне лет вспоминал. Будучи десятилетним мальчиком, он с матерью посетил выставку Верещагина. Мать очень хотела посмотреть картину, которая была названа – «Адъютант».

11 Адьютант 77-78

В каталоге картина имела довольно ироническое пояснение по-французски: «Такой молодой, а уже отличившийся».

Об этой картине говорили, что она обличала кумовство и протекционизм в военных кругах. Заметим, что еще со времен Кавказской войны была известна порода военных карьеристов, прибывавших на боевые позиции лишь в погоне за отличиями и быстрым продвижением по службе. В горах Кавказа они иногда предпочитали участию в боевых действиях охоту на фазанов, отчего и звали их «фазанами».

Но, картину «Адъютант» они так и не увидели, чему предшествовали, по-видимому, предыдущие события. Что же произошло за первые выставочные дни?

Военные картины балканской серии всё же захотел посмотреть император Александр II, но в Николаевском зале Зимнего дворца. Василий Васильевич ответил, что у него нет для этого сил и средств. Тогда, в середине марта, галерею закрыли для посетителей на три дня, прислали роту или две солдат Преображенского полка, которые перенесли картины с Фонтанки во дворец.

 «Они подхватили картины, как есть, в рамах, лежмя, и понесли их прямо во дворец», — вспоминал Александр Васильевич. Братья Верещагины присутствовали при развеске картин, однако осматривать их император предпочел в одиночестве.

Василия Васильевича беспокоило одно: белые стены Николаевского зала будучи фоном для зимних пейзажей картин балканской серии могли не дать того эффекта, которого он добивался. Об этом я напишу ниже. Но русского императора особенно и не волновали какой-то там эффект или краски. Его беспокоило другое…

О просмотре картин императором заранее сообщили газеты.

Позже окольными путями Верещагин узнал об отрицательном  мнении государя о военных полотнах, кроме разве картины «Шипка-Шейново». Скобелев под Шипкой».

***Странно, а что ему не понравилось собственное изображение на холме или празднование победы  солдатами и офицерами русской армии? Что не было такого? Что было не так?

Журнал «Всемирная иллюстрация» выделил из всех картин, как лучшие, «Победители», «Побеждённые. Панихида», «Шипка-Шейново. Скобелев под Шипкой» и «Под Плевной». «Неудачей» художника были названы картины «Транспорт раненых», «Дорога военнопленных» и ряд других.

Журнал «Русский вестник» отметил, что «каталог у г. Верещагина всегда отличается многословием и какою-то иронией не совсем хорошего вкуса».

***Какой «хороший» вкус нужно и можно ожидать в пояснениях картин такого рода, я не понимаю. Да и тот, кто написал о вкусе в тогдашнее время, тоже писал не понимая. Заказали опорочить – написал.

Но, главное было в том, что интерес к просмотру картин императора, перенос картин и трёхдневная остановка показа только ещё более подогрело интерес к нашумевшей экспозиции со стороны рядовой публики. За сорок дней её работы на ней побывало 200 тысяч посетителей — число для тех времён невиданное.

Я же как-то писал, что хоть император, хоть рядовой любитель живописи не соображают, как «сделать рекламу» тому, что хотят видеть или слушать – заострить собственное внимание на этом.

Про индийский цикл картин, было сказано в частности  в журнале,  «Всемирная иллюстрация», большинство из картин отличалось живописной выразительностью и совершенством, «которое приводило в восхищение каждого из серьезных художников».

Дочь П. М. Третьякова В. П. Зилоти написала, после просмотра  Балканской серии картин так,

— На чёрном фоне, при электрическом освещении  эти картины, живые как жизнь, поражали, трогали, ужасали, сражали…

За картинами где-то неслись звуки фисгармонии, певучие, тихие, жалобные…

Сейчас слышу, как раздирали душу звуки «Песни без слов» Мендельсона; не было почти никого из публики, кто — бы не вытирал слез, а я рыдала, спрятавшись в темный угол комнаты».

Помню, как-то наш отец сказал в дни этой выставки:

«Верещагин — гениальный штукарь, но — и гениальный человек, переживший ужас человеческой бойни».

***Ну, вот и пришло время показать обещанный ролик, смонтированный из картин балканской серии. После туркестанской и индийской серий, это самая большая, созданная Верещагиным за свою жизнь, серия картин посвящённых одной теме. Причём теме, которая была пережита им лично самим. И не в тиши германской или французской  мастерских, а непосредственно в гуще событий, в которых он принимал непосредственное участие. Этим он в корне отличается от многих художников, которые «творили» до него, в его время и после него.

29 — 30 марта прошёл аукцион по продаже картин. Большим сюрпризом для его участников явилась весть, что художник передумал продавать свои военные картины и выставил на аукцион лишь индийскую серию.

Организатором аукциона выступило Общество поощрения художеств, во главе которого стоял известный писатель Д. В. Григорович. На торги съехались любители и коллекционеры живописи Третьяков, Терещенко, Боткин, Базилевский, князь Воронцов, князь Меншиков, граф Строганов…

В результате двухдневных торгов индийская коллекция картин, разъединять которую Верещагину очень не хотелось, всё же разошлась по разным рукам — картины были приобретены более чем двадцатью собирателями. Обладателем самой крупной части коллекции стал Павел Михайлович Третьяков: он купил 53 произведения. После торгов Стасов писал брату Дмитрию:

«В конце концов, оказывается, что Верещагин получил от двух дней аукциона не 117 или 118 тысяч, как мы думали еще в воскресенье, а целых 140. Это он мне сам сказал, и случилось это потому, что в воскресенье, когда уже все ушли и остался один Третьяков, он забрал вдруг, уже без аукциона, всё оставшееся еще не купленное. Вот-то человек!»

Впрочем, на самую большую картину коллекции — «Великий Могол, молящийся в своей мечети в Дели», — оценённую в 25 тысяч рублей, покупателей, готовых заплатить за нее такие деньги, не нашлось.

5

***Здесь я просто обязан извиниться перед знатоками творчества В. В. Верещагина, так как в этой картине я до конца разобраться не смог. В индийском периоде биографии Верещагина я уже выдавал эту картину под названием «Мавзолей Тадж-Махал близ Агры. Индия. 1875». Но в другом источнике я увидел её под другим названием и вновь показываю её. Какое настоящее название этой картине – не знаю.

Газеты, освещавшие итоги аукциона, писали, что Верещагин пожертвовал 20 тысяч рублей Обществу поощрения художеств на организацию художественных школ в провинции. Часть вырученных от аукциона средств была по желанию Верещагина направлена на помощь женским медицинским курсам и на поддержку музыкальной школы в Петербурге.

Эта информация была несколько неверной. Да, Верещагин выделил деньги, но в письме к тому же Григоровичу он написал, что десять тысяч выделяет немедля, ещё десять тысяч обещал в течение двух лет.

Художник, испытавший в последние годы жестокую нужду, задолжавший кому только мог, содержавший семью и дом с мастерской стал несколько осторожен в «подаче благотворительных».  Поэтому на предложение, уже в мае, Третьякова «подать» на школу глухонемых, он отказал, написав в ответ:

«…Не могу теперь жертвовать на школу глухонемых, как ни сочувствую этому Вашему делу, как и другим, потому что уже раздал много денег… Чтобы Вы верили моей искренности, скажу Вам, что даже помощь школе, устраиваемой в память покойного отца моего, я отложил до другого раза, до следующего случая продажи моих работ. То, что имею теперь, необходимо мне для занятий, поездок и т. п., что всё, как Вы знаете, очень кусается».

***А я поражаюсь: такими трудами были заработаны деньги и тут же налетели, набежали просители. А «богач» сам весь в долгах, в семейных и творческих финансовых проблемах…

Может, это такая система была — покупали картины меценаты, но частью этих денег художник, знал заранее, должен поделиться со страждущими, которых на Руси всегда «более чем достаточно».

Так что с поездками, задуманными художником ещё ранее в  Китай и Японию, решено было отложить – успеется.

В июне этого же, 1880-го,  года он отправляет мать на лечение в Германию, на воды, а в июле берётся за работу в мастерской под Парижем – на очереди три больших полотна, посвящённых русско-турецкой войне.

И, наконец, отношения Верещагина и Владимира Васильевича Стасова начинают налаживаться. Яростная полемика Стасова с журналистами «Нового времени», руководимых Сувориным, в защиту художника и его творчества способствовала восстановлению дружеских отношений.

Летом Стасов приехал по делам в Париж, побывал в мастерской Верещагина, общался с ним, но пожить в доме Верещагиных отказался, «поскольку ему дороги «свобода и независимость».

***Ну и «слава богу», сказал бы, я будь верующим! Всё же приятельские отношения порушенные недопониманием, или чужой завистью, или не восприятием друг друга в определённые моменты жизни — это очень неприятное дело. Хотя я и не скажу, что у меня в жизни было много приятелей, а тем более друзей. Так что мне по характеру ближе Верещагин, чем Стасов.

Верещагин как-то в разговоре перед выставками своих картин обещал Ивану Николаевичу Крамскому, что его индийская серия не будет рассредоточена по разным собраниям коллекционеров и поэтому Крамской переживал результаты аукциона, может быть, больше других. П. М. Третьякову он написал:

«Верещагина с аукциона не видал, а спустя неделю получил от него записочку, в которой он отвечает, что не заходил и не зашёл ко мне потому, что ему совестно после обещания и после того, как он сам не сдержал слова. Уезжая, извиняется и просит отложить портрет до другого раза…

Люди неумолимы и жестоки. Я говорю о Верещагине: я ему его аукцион простить никогда не могу».

Намерение Крамского написать по заказу Третьякова портрет Верещагина, таким образом, оттягивалось, и Верещагин находил всё новые причины. Сначала под предлогом занятости, а после аукциона вообще предложил отложить до другого раза.

Крамской послал приглашение на банкет, который устраивали художники-передвижники в честь успеха выставки – Верещагин отказался, выражая самое глубокое уважение членам «высокоталантливого товарищества», но ответил:

«…Позвольте поблагодарить Вас за приглашение почавкать в компании, только позвольте также с полной откровенностью отклонить его».

И тут же написал о позировании для портрета:

«Когда посижу? Не ведаю».

А через месяц, уезжая из Петербурга, Верещагин с чувством вины вновь писал Крамскому: «Не кажусь я Вам, чтобы не слышать укора Вашего — захлопотался, некогда было. Сегодня же утекаю, значит, до другого раза».

В это время в мыслях художника обнаружился важный поворот, который зафиксировал Стасов, он более не хотел ехать на войну. Хотя возможности были: генерал Скобелев готовил войска к наступлению на крепость Геок – Тепе и захват Ахалтекинского оазиса в Туркмении.

Верещагин же собрался в Париж, чтобы продолжить работу с начатыми картинами из серии русско-турецкой войны.

«…Говорит, в конце лета или, по крайней мере, скоро махнет на Дальний Восток — в Тибет, Китай, Японию, но ни за что не поедет в Ахал-Текинскую или какую бы то ни было экспедицию. Баста, говорит, ездить по войнам!», — пишет Стасов в письме брату, Дмитрию. И добавляет от себя:

«…И давно пора. Уже как давно я ему это проповедую».

В своё время Верещагин говорил Стасову, что видеть войну своими глазами – его долг — и нравственный, и художественный. И ныне он уже думает иначе: с него достаточно!

***Усталость? Разочарование? Возраст? Болезни? Заботы другого порядка? Или всё же, как склоняется к мысли А. И. Кудря, «война – войне рознь?»  

А может всё — таки художник начинает понимать, что в жизни есть и другие сюжеты, кроме военных, которые можно наблюдать и запечатлеть без конкретного риска для своей жизни?  

Как бы-то ни было, Верещагин в Среднюю Азию не поехал.

 

                                                                                      

                                                                                                  /продолжение следует/

 

 

 P. S. Хочу сказать, что я получаю большой настрой, смотря картины В. В. Верещагина в большом формате. А потому повторы их в разных главах повествования о жизни зхудожника мне не надоедают. Жаль, что не смогу уже посмотреть их в оригинале.

Алтаич, с. Алтайское

19 июня 2018 года

Запись опубликована в рубрике Творчество с метками , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 комментария: ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВЕРЕЩАГИН. /продолжение 15/

  1. Нина говорит:

    Интересно узнать про жизнь замечательного художника. Спасибо, Виктор Валентинович, ждём продолжения.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_bye.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_good.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_negative.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_scratch.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wacko.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yahoo.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cool.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_heart.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_rose.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_smile.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_whistle3.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yes.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cry.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_mail.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_sad.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_unsure.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wink.gif