ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВЕРЕЩАГИН. /продолжение 29/

Рубрика Творчество

ЧАСТЬ VIII. ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА 1812 года.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ?

***Вернусь я в начале этой главы немного назад, чтобы рассказать, как описывается ещё одно событие, которое не закончилось для художника Василия Верещагина «успехом». Почему мне интересен этот эпизод? Хотелось бы знать, как повёл бы себя художник в случае успешного для него завершения события. Но давайте по порядку.

9 В. Верещагин начало XX века

Осень 1898 года в творческом мире Петербурга началась с официального рождения художественного объединения. Это ознаменовал выпущенный им первый номер журнала «Мир искусства». Во главе объединения стоял Сергей Дягилев, а членами сообщества стали такие художники, как:

В. Серов, Л. Бакст, К. Коровин, А. Бенуа, К. Сомов, Н. Рерих…

Вначале «Мир искусства» поддержал и И. Е. Репин. Незадолго до смерти с новоиспеченным журналом ознакомился П. М. Третьяков.

Но Репин вскоре порвал с новым изданием, так как дерзкие выпады в статьях журнала против художников Ю. Клевера, В. Верещагина, В. Маковского, творчество которых он высоко ценил, ему претили.

За «выходкой» против Верещагина по поводу его выставок в Англии предполагает автор книги, скрывался сотрудник журнала Альфред Нурок, который давал понимать читателю, что, как художник, Верещагин малоинтересен и недостоин выставляться в Англии.

*** Что меня, лично, бесит, откуда берутся постоянно такие, как Нурок? Во все времена и при любых системах им дают возможность «гадить»…

 И ничего, живут, даже процветают и помирают в почёте или без, известными, малоизвестными и неизвестными. Но живут же.

Ещё большей активностью на счёт Верещагина в журнале отличался Александр Бенуа – и не только в статьях, но и в книге о русской живописи XIX века.

***Здесь я хочу отметить один момент касательно А. Бенуа. Я где-то прочитал, что живя в Париже, он ни разу не побывал на выставках Верещагина, но писал каждый раз едкие комментарии по ним. Правда или нет? Но гадливое отношение к этому критику-художнику осталось на всю жизнь.

Однако в 1901 году к юбилейному 25-летнему празднику основания газеты «Новое время, самой массовой российской газеты, журнал «Мир искусства» опубликовал статью Дм. Философова, близкого соратника Дягилева. В ней автор сурово осуждал редакционную политику газеты в области художественной критики.  

«Развитие всех более или менее выдающихся представителей русского искусства — Репина, Верещагина, Антокольского,  — говорилось в ней, — шло помимо „Нового времени“, без всякой поддержки со стороны этой влиятельной газеты».

***Совсем не праздничный тон был у статьи.

Год спустя, в 1902 году, Сергей Дягилев написал о книге А. Бенуа «История русской живописи в XIX веке»,

«…Перестаешь доверять тому, что „заслуга Верещагина перед русским искусством — равняется нулю“… Я не могу читать в книге Бенуа, что „Верещагин не был никогда художником“…».

Тем самым он отметил поверхностный подход автора книги к творчеству таких крупных русских художников, как Репин, Крамской, Куинджи, Верещагин, Васнецов.

***Уж подлость Бенуа очевидна в одной этой фразе, которую осуждает Дягилев! Во времена Пушкина – Лермонтова А. Бенуа вызвали бы на дуэль… и пристрелили бы.

В наши же — просто набили физиономию. Ну, или начали судебное расследование за диффамацию с целью получения денег за клевету и оскорбление человеческого достоинства.

По мне – набить бы «морду», и всё!

Василий Васильевич в свою очередь не делал никаких попыток «подружиться» с новым журналом, с передвижниками  не сотрудничал и, наоборот, своей критикой картины Василия Сурикова, одного из виднейших художников Товарищества передвижных выставок, углубил пропасть между собой и ими. Картина, которую Верещагин раскритиковал весной 1899 года, была картина Сурикова «Переход Суворова через Альпы». Заметка Верещагина в газете «Новости и биржевая газета», была озаглавлена «Как пишется история».

В. Суриков Переход Суворова

Смысл статьи был в том, что Верещагин «ставил на вид» Сурикову следующее:

в действительности переходы через пропасти не совершаются таким образом, как изображено на его картине. Если бы это было именно так, как у Сурикова, то, утверждал Верещагин, спускаемые в пропасть пушки могли бы передавить солдат, а сами солдаты, совершавшие спуск с примкнутыми штыками, непременно перекололи бы друг друга;

выражал сомнение в том, что Суворов не слезал во время столь опасного перехода с лошади. Мол, даже отважнейший генерал Скобелев при подобных обстоятельствах вёл лошадь в поводу.

***В принципе сомнения Верещагина довольно убедительны. Всмотритесь в картину. Написано так, чтобы зритель возрадовался,

— Ай, да Суворов, ай да «сукин сын!», или того лучше, «Солдатушки – бравы ребятушки!»

Ведь не прогулка была, а тяжелейший зимний переход через Альпы! Но, такое изображение военных действий зрителю нравится.

Верещагин не впервые делал подобные «выпады» против художника, который своими картинами завоевал симпатии почитателей.

Ранее он раскритиковал его картину «Покорение Сибири Ермаком».

Покорение Ермаком Сибири

От похвал собрата по искусству Верещагин воздержался, выразить ему хотя бы убедительность персонажей картин не удосужился и в ответ на критику Василий Васильевич получил ответ. В поддержку Василию Сурикову выступила газета «Московский листок», где обозреватель написал по поводу картины «Переход Суворова через Альпы так»

«Стоит на краю стремнины, на серой лошадке, и, сняв свою треуголку, показывает ею своим „детушкам-солдатушкам“ — вперёд, через пропасть, очевидно, говоря при этом какую-нибудь обычную в его устах залихватскую и беззаветную русскую прибаутку. Это ясно выражено в его старческой улыбочке — и ехидной, и добродушной — и в том взрыве смеха, который возбуждает эта вовремя, да и в пору сказанная прибаутка, это крепкое „русское словцо“ в молодых солдатах, подходящих к краю пропасти».

Корреспондент «Московского листка» заключал: убедительность изображения той силы духа, которая позволяла русским солдатам, возглавляемым Суворовым, совершить то, что по всем обычным меркам считалось невозможным, заставляет верить картине Сурикова:

«Эти солдаты, с таким командиром, непременно перейдут через Альпы!»

***В чём–то Верещагин был и прав, но в другом – нет. Талант отобразившийся в картинах обоих художниках о войне – очевиден. Но стремление показать ужасы и мрачные будни войны одного, подкрепляются верой солдата в своего командира и в будущую победу.

Я беру в пример картины, которые оба писали, не побывав на месте и во время изображённых событий, а именно «наполеоновскую серию» сравниваю с двумя картинами Сурикова.

Скорее всего, в Верещагине играли те внутренние черты характера, которые были не самыми лучшими, да и обидно было за прохладный приём критикой и публикой его «наполеоновской серии».

Картина В. Сурикова была приобретена Русским музеем осенью 1899 года, когда отмечали столетие перехода армии Суворова через Альпы. Вот тогда о критике Верещагина и вспомнили. Газета «Русский листок» с запальчивостью написала о ней так,

—  «Писать по-верещагински заметки о чужих произведениях значит не видать у себя бревна в глазу».

Стасов примерно в это же время писал брату,

…Вот Верещагин — какая большая, какая крупная, какая необыкновенная, совершенно выходящая из всех рам натура. А горько поплатился, в конце концов, за то, что не хотел никого и ничего знать, бежал из городов и от людей — в пустыню и уединение. Худо это, худо!»

Это к тому, что изоляция Верещагина всё росла.

Но, как бы то ни было, а летом Верещагин с семьёй уехал отдыхать на Чёрное море. В своём имении недалеко от Сухума он, по-видимому, хотел приступить к осуществлению планов, которые задумал – строительство большого дома с мастерской на той земле, что приобрёл дополнительно у князя Шервашидзе. Но, как пишет его сын, Василий, проблем было так много, что все замыслы пришлось отложить до лучших времён. Хотя и прожили они там около двух летних месяцев.

Сразу же Василий Васильевич рядом с домиком, что был на участке, организовал постройку временной мастерской – простой сарай размером три на пять метров, но одна стена была по высоте наполовину застеклена. Со своими домочадцами и приехавшим из Москвы дворником Алексеем Мухиным начали сажать деревья: мандарины, абрикосы, груши. Высадили виноград разных сортов. А также различные деревья и кусты: пальмы, кипарисы, чайные, лавровые, розовые. Это был будущий сад.

Проблемы же заключались в том, что дорога до «южного имения» занимала много времени: поездом до Новороссийска – три дня, потом пароходом до Сухума и ещё десять вёрст на лошадях. Как вспоминал сын Верещагина, Василий, высадка на берег в Сухуме была возможна только в тихую погоду, так как к берегу пароход не приставал и перевозку пассажиров и грузов производили лодками.

Все блага цивилизации: магазины, врачебная помощь, почта — всё было в городе, куда нужно было ехать, как написано выше, десять вёрст. Трёхкомнатный домик для семьи был мал, но начинать строительство нового, не позволяла узкая пешеходная тропа, из которой нужно было сначала сделать подъездную дорогу. Нужны были деньги, а они у художника, как всегда, были изредка.

Но воздух в месте проживания был сухой, что было немаловажно при хронической лихорадке Верещагина. А вот совершать рекомендованные врачами ежедневные морские купания было сложнее, поскольку каждый подъём наверх от берега моря в жаркую погоду изрядно изматывал.

Зато «с террасы дома,  — вспоминал сын художника,  — открывалась удивительная панорама. Перед нами простиралось буквально безбрежное море, поверхность которого по всему горизонту, от юго-восточного до северо-западного направлений, сливалась с небосклоном…

Полоса берега, тянувшегося от нас к Новому Афону и далее на северо-запад, просматривалась километров на шестьдесят вплоть до мыса у Гудауты. Вид же на север и на восток закрывался горами, а в направлении на юго-восток, к Сухуми, он заслонялся нашей дубовой рощей».

***Точь-в-точь, как в Подмосковье: всё не очень–то и хорошо, даже скверно, но вид с террас обоих жилищ был прекрасен.

Но был и ещё один неприятный факт — это вооруженные нападения на частных лиц и даже на казённые учреждения были на Кавказе не редкостью. И многие смотрели на это сквозь пальцы, считая проявлением свойственного местному населению молодечества. Когда же Верещагин, обеспокоенный участившимися фактами разбоя, поинтересовался у князя Шервашидзе, нет ли угрозы его семье, то получил от старого князя гордый ответ:

«Мои друзья могут без опасения жить в любом месте Абхазии!»

И действительно — их покой никто и никогда не нарушал, и потому все двери дома днём и ночью оставались незапертыми.

В этой поездке Верещагин в поезде встретил бывшего полковника Назарова, который уже был генералом в отставке. С ним Верещагин когда-то, лет тридцать назад, защищал крепость Самарканд в Туркестане. Именно Назаров послужил Верещагину прототипом офицера, изображённого на переднем плане картины «У крепостной стены. Пусть войдут!»

У крепостной стены. Пусть войдут

Сын художника вспоминал,

— «Они бросились друг к другу, обнялись и крепко поцеловались… Познакомив Назарова с женой, отец уселся с ним в купе, и они несколько часов беседовали с таким увлечением, что генерал чуть не пропустил станцию, на которой должен был выйти».

Осенью, вернувшись с юга,  Верещагин возобновил свои выставки.

2 октября – выставка в Риге, о которой журнал « Искусство и художественная промышленность» сообщил, что выставка вызвала громадный интерес местной публики…

Итог выставки сообщал тот же журнал,

— Ни одна художественная выставка не привлекала здесь столько посетителей, как выставка картин В. В. Верещагина. В течение 23 дней её посетило 22 тысячи человек. Посещали её не только русские — других посетителей было гораздо больше, судя по тому, что немецких каталогов было продано втрое больше, чем русских».

Декабрь того же года – Гельсингфорс. Здесь особого интереса выставка не вызвала.

Февраль 1900 года – Петербург. Интерес публики был невелик. Стасов написал брату, Дмитрию, после посещения выставки в первый же день её открытия,

«Главный состав — прежняя наполеоновская (мало мне нравящаяся) коллекция картин, кое-что вологодское, кое-что кавказское. Есть нечто хорошее, даже прелестное, но мало, очень мало».

***Неизвестно, что имел в виду Стасов под словом «прелестное», но, как и прежде свои высказывания Стасов доверяет брату в письмах, но ни одного слова не публикует…

Хотя, в чём можно верить Стасову, так в словах «…но мало, очень мало…». Я тоже думаю, что после «серии картин об Отечественной войне 1812 года у художника не было на очереди темы. Бывает так: закончена большая работа и появляется «просвет», который я последнее время называю – «провал», когда нужно время для продолжения творить. Иногда это продолжение не наступает никогда, иногда нужен длительный период для осмысления прошедшего и замыслов в будущем. Но, хочу верить, что не «серые будни» и семейные радости заняли всё время Василия Васильевича. Очень хочу верить!!!

Зато Стасов, возможно и не случайно, сталкивается на выставке с Александром Верещагиным, младшим братом художника, который вернулся в армию в звании полковника. Тот уговаривает Стасова помириться с братом, а для этого приглашает, просто уговаривает его, на дружественный обед в своём доме. Стасов упоминает в письме и о том, как его уговаривал полковник, и как он сопротивлялся попытке примирения.

Василий Васильевич в свою очередь тоже поначалу упирался и отвечал брату:

«Нет, Александр, уж лучше не своди нас, пожалуйста, худо будет!» — но понемногу стал сдаваться:

«Ну, хорошо, пожалуй, я протяну ему руку, если он возьмёт назад свои слова насчет меня с Львом Толстым».

И встреча состоялась. На ней было ещё два миротворца:  скульптор Илья Гинцбург и, приехавший из Тверской губернии, старший брат художника Николай.

«Лёд отчуждения» был растоплен и, как вспоминал Стасов, кушали на славу: и рябчики из Сибири, и нельму оттуда же, и прочие деликатесы.

«Васюта,  — был мил и любезен, учтив и разговорчив, а сегодня даже пожаловал ко мне в библиотеку вместе с братом Александром, после многих, многих лет игнорирования меня».

Мысли о многом и обо всём этом преследовали Стасова, судя по его же письмам брату,

—  «А я… едучи на извозчике, подумал: „Что это у нас за скверность такая творится! Оттого, что г-да императоры (вот уже 3-й счётом) не желают знать Васютку,  — тотчас и публика и газеты туда же, за ними вслед! Нет, это худо, это непозволительно… и как я ни был, в общем, мало доволен Васюткой, во многом,  — а всё-таки спуска давать всему нашему равнодушию и апатии — не годится, и пусть хоть я что-нибудь да скажу публично!».

 ***Стасов «попал в точку». Скорее всего, вся суть отрицательной и негативной критики на российской сторонке появилась именно по той причине, о которой догадался Стасов мгновенно. А чисто личные отношения имели большое значение для творцов, как было, есть и будет ещё долго. И это не только по отношению к художникам, но и к творческим людям вообще.

Примирение известнейших художника и  критика как-то совпало и с более частым появлением публикаций в газетах и журналах.

Издания всё же стали публиковать рецензии, тем самым подогревая интерес публики.

***Я думаю всё же, что это не только было какое-то влияние Стасова, но просто замалчивать выставку было не резон. Но и примирение двух давних «знакомцев» всё же, мне кажется, дало резонанс в петербургском обществе.

Сначала в «Правительственном вестнике», потом «Санкт-Петербургских ведомостях» и других, начали писать заметки, рецензии и пр.  В журнале «Искусство и художественная промышленность» появилась статья с четырнадцатью репродукциями картин. «Новости и биржевая газета» опубликовала большую статью Стасова.

В марте —  выставка открылась в Варшаве. Сообщение об этом тотчас появилось в том же журнале «Искусство…». Оно давало информацию о событии и, что выставка привлекает массу польской и русской публики — по праздникам до двух тысяч человек в день.

Стасов же писал, сожалея, что в недавно  созданном Русском музее Александра III имеется в наличии только две маленькие картины «После удачи» и «После неудачи». И то они были поднесены Александру II в 1869 году, то есть, подарены безвозмездно.

***Помните их, из Туркестанской серии:

После удачи

После неудачи

И никто и не жалуется на отсутствие больших и зрелых картин Верещагина в музее:

«Все словно забыли его…

Однако давно ли еще десятки, может быть, сотни тысяч громадной толпой стремились на его выставки. Чувствовали себя потрясёнными, были поражены, увлечены, выражали беспредельный восторг…

Верещагин оставался точно выброшенным за борт в Петербурге, и кто желал увидеть его произведения, должен был отправляться в Москву, в Третьяковскую галерею, или в Киев, в галерею Терещенко».

***Стасов «ударил» точно! Обратив внимание и на забывчивость «толпы», и нежелание царской власти иметь дело (читай – купить) с несговорчивым, строптивым и непокорным художником.

Он также написал, что немецкий историк живописи Рихард Мутер и его русский последователь Александр Бенуа что-то часто подвергают поверхностной, предвзятой критике картины Верещагина.

***Но как жаль, что он не опубликовал фразу, которую написал в письме Антокольскому, я бы охотно сегодня, через 100 с лишним лет поддержал его. Вот она.

«Я… поднялся на дыбы он недавних подлых и пошлых статей Александра Бенуа… Этот негодяй „декадент“ прожил у вас в Париже года 2–3, всё узнал и понял и теперь свирепствует в декадентском журнале как критик…».

***Наверное, нельзя было «негодяя» и «подлеца» назвать так публично, но я со Стасовым согласен!

Стасов упоминал в письмах о коллекции, собранной и постоянно пополняемой Верещагиным. Она состояла из старинных  изделий русских ремесленников — нательных крестов, цепочек, серёг…

Эти предметы Василий Васильевич приобрёл когда-то у художника-реставратора И. Н. Подключникова, хотя были и другие претенденты на её приобретение: К. Е. Маковский и М. М. Антокольский (художник и скульптор). С тех пор Верещагин всё время пополнял коллекцию, увеличив её втрое.

Но как-то по необходимости, в трудную минуту, Верещагин вынужден был продать её за 18 тыс. рублей в музей Александра III.

/Из воспоминаний харьковского художника-иконописца В. П. Карпова, который встречался с Верещагиным в своё время в Харькове/.

Во время беседы Василий Васильевич говорил о том, как важно создавать больше профессиональных школ с преподаванием черчения и рисования: «Пусть дети, кроме грамоты, учатся точить, лепить, стружить, пусть изучают и остальные ремёсла».

Подкрепив эти рассуждения рассказом о том, как однажды увидел в библиотеке новгородского Софийского собора поразительный образ Иоанна Богослова, писанный в XIV веке акварелью на пергамене. Образ этот изумил Верещагина близким сходством с итальянским письмом лучших мастеров того времени.

«Восторженная экспрессия лица, драпировка — всё художественно, всё говорит о замечательном таланте художника», — рассказывал Верещагин. Не менее интересна была и надпись на пергамене, которую Василий Васильевич цитировал по памяти: «…писал в лето 1362 года изволением Божиим, а поспешением Св. Духа многогрешный, худый и неразумный владычный паробок Микула».

Подросток, считая, что не смог достичь совершенства в своем письме, просил:

«…Вы мене неразумного не кляните, лучше есть благословение ниже клятва».

*** Пергамен — специально обработанная кожа, которая использовалась для изготовления рукописных книг в Византии, Древней Руси, в странах средневековой Западной Европы.

Тем временем в некоторых российских газетах появились сообщения о том, что Верещагин выдвинут на Нобелевскую премию мира. Со ссылкой на немецкую прессу, писали, что в Копенгагене готовятся к присуждению пяти ежегодных почетных премий в 200 тысяч крон из капитала, оставленного по завещанию известным миллионером Альфредом Нобелем. Кандидатура Верещагина будет рассматриваться в числе претендентов на премию мира, решение о присуждении которой будет принято постоянной комиссией при норвежском стортинге (парламенте).

В мае 1900 года выставка картин Верещагина открылась в столице  Норвегии Христиании (так до 1924 года назывался Осло). Беседа с журналистом местной газеты X. Крог,  была изложена им в корреспонденции «Санкт-Петербургских ведомостей», которая с горькой иронией напоминала: «…Теперь, когда взоры всего мира в течение восьми месяцев прикованы к Южной Африке, где две культурные нации наглядно доказывают вырождающимся дикарям все преимущества чуждой для них цивилизации,  — теперь война и её смысл приобрели особенно жгучий интерес» /англо-бурская война 1899 – 1902/.

В беседе Верещагин с досадой говорил, что ему, кажется, не суждено отделаться от этой «вечной войны». Хотя он всегда любил солнце и писал бы его с гораздо большей охотой, чем изображает войну, но после увиденного на полях сражений он понял, что должен показывать войну такой, как она есть. И вот уже волосы поредели и борода поседела, а «призрак войны всё еще заставляет меня изображать войну, и если мне хочется писать солнце, то я должен почти красть время у самого себя… Фурия войны снова и снова преследует меня».

О своём военном опыте, Верещагин говорил, что участвовал в войнах не как офицер, а как живописец. Но в стремлении всё увидеть и испытать «сопутствовал пехоте, кавалерии и артиллерии», принимал участие в операциях на суше и на воде, был неоднократно ранен, а из двух его братьев, тоже участников войны, один был ранен, а другой убит. Он вспоминал, какие страдания испытывают раненые в переполненном лазарете, когда он рассчитан на десять тысяч мест, а помещают туда 18 тысяч.

«Я и сам убивал людей, — чистосердечно признался художник, — самозащита, я был принуждён к этому».

Меня обвиняли, в том, что я изображаю исключительно ужасную, возбуждающую отвращение сторону войны, только то, что скрыто за кулисами,  — и никогда не изображал прекрасного и величественного, которое также имеется на войне…

Но дело-то вот в чём: если целый лист писчей бумаги представляет собою только гнусность и ужас войны, то лишь самый крошечный уголочек его придется на триумфы, победные знамена, блестящие мундиры и героизм».

***Как это правильно! Да и художников, академических, «кабинетных», «мастеровых» хватало для изображения победных реляций для того, кто победил, да и заплатил, конечно.

И всё же прогнозы прессы по получению Нобелевской премии были не на стороне Верещагина, так как, считали журналисты, во-первых, в Христианию Верещагин привёз не самые лучшие картины. Самые лучшие, например «Апофеоз войны» и некоторые из «туркестанской» и «балканской» серий, были представлены на фотографиях, так как художник не мог получить эти или другие картины в Третьяковской галерее на время выставки. А во-вторых,   местные дамы из военного сословия широко развернули компанию  в пользу присуждения премии швейцарцу Анри Дюрану, инициатору создания Международного Красного Креста. Последнее сыграло свою решающую роль.

Так оно и случилось: первую премию мира в 1901 году получил Анри Дюран.

***В принципе насчёт присуждения премии, наверное, это было и правильное решение нобелевского комитета, так как идея создания организации Международного Красного Креста /1863 год/ была хорошей, практичной и важной идеей. Другое дело то, как относились к ней те, кто развязывал и вёл войны во всём мире.

Но, было бы ещё лучше, если бы дали ещё одну премию – Верещагину! Как видно не суждено было русскому художнику, пацифисту и противнику войны получить эту премию. Судьба!

И всё же возвращаясь к вопросу: если бы В. В. Верещагин получил бы эту Нобелевскую премию, цена которой была двести тысяч крон, что бы он сделал? Думаю, что в жизни художника было бы много перемен, которые не коснулись бы его основного образа жизни. Но возможно, не случились бы те его действия в дальнейшем, о которых будет написано дальше. И он всё же продолжил бы серию о войне 1812 года, а мы имели бы и продолжение его замыслов и картины его в своей стране. Но не случилось!

 

 

 

/продолжение следует/

 

 

 

Алтаич, с. Алтайское

16 сентября 2018 года

Запись опубликована в рубрике Творчество с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 комментария: ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВЕРЕЩАГИН. /продолжение 29/

  1. нина говорит:

    Таких картин о войне, как у В.В. Верещагина, нет ни у кого. Обидно, когда о выдающемся таланте кто-то говорит плохо, и не хочет признать очевидное. Рассказ очень интересный, спасибо, Виктор Валентинович, ждем продолжения.

    • Алтаич говорит:

      Да, ещё хуже, когда начинается заказная травля, для того, чтобы не дать спокойно человеку трудиться, творить, жить. И обычно это делают те, кто неплохо мог бы прожить нейтрально, имея и кусок хлеба, и высказывая своё мнение, которое у каждого имеется. Но, нет же нужно обязательно «травить», писать то, чего нет и в помине, оставляя всё, что есть хорошего в стороне. Так видно устроен человек, у которого зависть всегда на первом месте.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_bye.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_good.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_negative.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_scratch.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wacko.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yahoo.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cool.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_heart.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_rose.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_smile.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_whistle3.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yes.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cry.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_mail.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_sad.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_unsure.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wink.gif 
 

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.