ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВЕРЕЩАГИН. /продолжение 25/

Рубрика Творчество

ЧАСТЬ VII. КРУТОЙ ПОВОРОТ.

***Строительство нового дома, новой мастерской и полный, окончательный и основательный  переезд в Россию оказались делами  хлопотными. Да до такой степени, что всё получалось не так, как, наверное, Василию Васильевичу хотелось. По-крайней мере мне, читающему эти главы, всё показалось, мягко говоря, «тихим ужасом», хотя у меня переездов основательных в жизни было три, а небольших несколько. И я представляю, как всё это происходило, хотя прошло более ста лет со времён описываемых событий. Но, решение было принято, участок земли под строительство усадьбы-мастерской найден…

ГЛАВА  ЧЕТВЁРТАЯ.  ДОМ. СЕМЬЯ. ПОДМОСКОВНАЯ СТОРОНА.

На новом месте сразу появилось много проблем, сильно осложнивших жизнь и работу художника. Место он выбрал на холме, продуваемом ветрами, так  мучили периодические приступы лихорадки. Вокруг дома была пустошь, и пришлось, одновременно с постройкой дома, высаживать кусты и деревья:  липы, тополя, акации вдоль окружавшего участок забора. Участок площадью чуть больше двух с половиной гектара был взят в аренду на 99 лет и находился в пяти верстах от южной окраины Москвы, Серпуховской заставы. Ближайшие деревни — Нижние Котлы и Новинки.  Так и стали называть – Дом в Нижних Котлах.

1 Дом в Н Котлах 90-е годы

Дом и мастерская, из-за больших размеров, плохо протапливались, несмотря на наличие нескольких печей.

2 Мастерская В. В. Верещагина в Нижних Котлах. Фото 1890-х гг.

Причём так плохо, что первую зиму Л. В. с дитём пришлось из-за холода, в доме замерзала вода, даже переселяться в московскую гостиницу. Вблизи участка, в низинных лугах пасся крестьянский скот и летом мухи налетали в таком количестве, что порой приходилось художнику бросать работать и бороться с ними.

***Как это знакомо. Скажу только, тот, кто не испытал на себе этих «прелестей», описываемое не поймёт.

Достоинством же усадьбы было то, что с большой террасы открывался прекрасный вид и по воспоминаниям сына Верещагина, Василия,

—  Прямо перед домом, за рекой Москвой, тянулись заливные луга, потом огороды, и только вдалеке, ближе к горизонту, начинался город, затянутый маревом, сквозь которое блестящими точками сияли золотые купола московских колоколен и соборов. Каждый, кто видел открывавшуюся с террасы панораму, всегда выражал восторг».

Вся семья в хорошие летние вечера могла любоваться видом, когда проводились вечерние чаепития на террасе.

***Что ж для тех, кто проездом побывал в гостях у художника – это могло понравиться…

Вечерний чай на террасе, с открывающимися взору просторами.

Устроившись на новом месте, Василий Васильевич начал выезжать в город, налаживать новые контакты, знакомства. В феврале 1892 года, во время встречи с приехавшим в Москву киевским коллекционером живописи И. Н. Терещенко, он, наконец, познакомился с Ильей Ефимовичем Репиным, приехавшим в Москву на свою персональную выставку.

Репин описал их встречу в письме Стасову:

«Знаете ли, с кем я сейчас обедал? Ни за что не угадаете — с „Васютой“ у Ивана Николовича Терещенка. Собралась целая компания: Поленов, ждали еще Антоколя (скульптора М. М. Антокольского. — А. К.), но он, как всегда, всех провёл.

И вдруг мне представляют — В. В. Верещагин!.. Он меня сразу троекратно облобызал и очень мне вообще понравился. Как он превосходно изображает Вас, Вашу походку и манеру держаться! Просто удивительно. Я сказал ему, как Вы его любите и как высоко цените; он был тронут и о Вас отзывался с большим чувством. Он очень приятный собеседник, добродушен, жив и очень искренен…»

Репин видел туркестанские картины Верещагина на фотографиях, потом сами картины у Третьякова в июне 1877 года. Своё восхищение живописью собрата по цеху он выразил в письме к Стасову.

У самого Верещагина же «дружба» со Стасовым прервались в 1883 году. Почти десять лет они не поддерживали никаких отношений. Однако тёплые слова художника о критике, высказанные Репину и переданные тем в письме Стасову, несколько растопили холодок отчуждения, и в июне 1892 года Стасов в письме предлагает Верещагину позировать скульптору Илье Гинцбургу, уже изваявшему небольшие статуэтки Льва Толстого, композитора Рубинштейна, скульптора Антокольского. Уговаривая художника, Стасов писал:

«Да ведь для меня (как и для всех) Вы — крупная, незаменимая единица, личность могуче-историческая…

Никакие личные мелкие соображения никогда не способны изменить моего коренного мнения отныне и до века. Итак, дайте только Ваше согласие, позволение, и маленький Гинцбург прилетит к Вам в Москву в июле или в августе, или когда Вы ему назначите, и сделает, что должно…»

Верещагин на это послание откликнулся — правда, для начала припомнил обиду, причинённую ему будто бы высказанными словами критика «Вы мне надоели», однако согласился помириться:

«На Ваше выражение уважения ко мне я могу совершенно искренно ответить тем же уважением относительно Вас, потому что не переставал считать Вас вполне порядочным человеком».

Взаимное уважение, таким образом, было высказано, хотя состязаться с критиком в любезности Верещагин не стал: «вполне порядочный человек» звучит всё же скромнее, нежели «могуче-историческая личность». Но Стасов подобных церемониальных мелочей предпочёл не замечать и в следующем письме клялся, что никогда слов, приписанных ему Верещагиным, не говорил и что по отношению к Василию Васильевичу подобные слова, будь они на самом деле сказаны, звучали бы «глубочайшей неправдой». Критик убеждает:

«Вы можете (как и всякий человек, я первый) взбесить, вывести из себя, озлобить, всё, что хотите, но надоесть — не можете. В Вас слишком много оригинального, чудесного, необыкновенного (не говоря уже о талантливости)…»

***Ну, прямо, как в басне И. Крылова «Кукушка и Петух» /1841/

А мораль той басни такова:

За что же, не боясь греха,
Кукушка хвалит Петуха?
За то, что хвалит он Кукушку.

Но это я к слову, а взаимные симпатии художника и критика, по-видимому всё же сохранялись всю жизнь.

Итак, примирение всё же совершилось. В начале августа Верещагин, находившийся на отдыхе и лечении во французском курортном местечке Виттель, сообщил Стасову, что готов позировать Гинцбургу. В это же время, заехав в Париж, он оформил акт продажи своей мастерской в Мезон-Лаффите Константину Егоровичу Маковскому, известному салонному живописцу.

3 мастерская Мезон-Лаффит 1879

***Такая была у Верещагина мастерская в пригороде Парижа, и конечно, всё, что мог из неё Верещагин перевёз в Россию.

Из Виттеля Верещагин регулярно посылал письма Лидии Васильевне. В одном из них он поделился планами предстоящих поездок по России:

«Я буду искать каких-нибудь интересных, забытых русскими людьми и самим русским Богом уголков, — хочется съездить в Холмогоры, Березов и т. п.».

Он торопился вернуться в Москву к сентябрю, когда в семье ожидалось прибавление. На этот раз родился сын, и радости отца не было предела. Сына назвали в честь Верещагина – Василий (1892).

***Вот и дети пошли один, за одним. Всё, как полагается!

Привыкая к новой мастерской, Верещагин пока не писал картины, но без дела не сидел — взялся за сочинение повести из времен войны с турками.

Одновременно он обдумывал книгу о своём детстве и отрочестве, а для этого попросил Стасова, будучи в Петербурге, подыскать ему стенографистку.

***Вот неуёмная личность!

В письме к брату Дмитрию Стасов в октябре написал:

«…Я им (Верещагиным) мало доволен: жив-то он жив ещё, и подвижен, и неравнодушен ко всему, а всё-таки не может он мне быть слишком интересен, потому что ничто теперь не делает, ничего не начинает…

а без этого всего всякий человек тотчас теряет 50 %».

***Как точно и хорошо сказано! Хотя Стасов мог и не знать о замыслах Верещагина по поводу создания в ближайшем будущем цикла картин об Отечественной войне 1812 года, так что это мнение критика не объктивное.

4 Илья ГинцбургРусский скульптор Илья Яковлевич Гинцбург (Элиаш Гинзбург) родился в 1859 году в Гродно. Профессор художественных мастерских. С 1870 года обучался в мастерской скульптора М. М. Антокольского, который и обратил внимание на него. Сопровождал его в поездке по Италии. Потом было реальное училище и Петербургская Академия художеств. С 1918 года — профессор-руководитель скульптурной мастерской петроградских Государственных свободных художественных мастерских. В 1921 – 1923 годах — декан скульптурного факультета Высших художественно-технических мастерских. Умер в Ленинграде в 1939 году.

Гинцбург впоследствии описал встречи с Верещагиным во время сеансов позирования и оставил выразительный портрет знаменитой «модели»:

«Никогда я не видел человека, в наружности которого отражались бы так полно его характер и его жизнь. Эта осанка, вся эта крепкая величественная фигура со всегда гордо поднятой головой выражали энергию, силу воли и решимость — качества, которыми Верещагин действительно обладал. Особенно выразительны были черты его лица: огромный выпуклый белый лоб, под которым сверкали глубоко лежавшие небольшие, но живые и умные глаза, смотревшие проницательно и серьезно, красивый орлиный нос, сжатые губы, крепкие скулы, густая окладистая черная борода — всё это напоминало о его восточном происхождении и свидетельствовало об оригинальном характере и выдающемся уме».

Верещагин терпеливо позировал несколько октябрьских дней, несмотря на холод в академической мастерской — Гинцбург увлечённо работал. Заходили в мастерскую Репин, Стасов, генерал Струков, подружившийся с Верещагиным во время Русско-турецкой войны. Как-то заглянул и вице-президент Академии художеств И. И. Толстой.

5 В. В. Верещагин за работой. И. Гинцбург

 «В. В. Верещагин за работой». И. Гинцбург. 1892.

Увидев почти законченную статуэтку Репин сказал, что она получилась у него лучше всех других до этого. Уже после смерти Верещагина статуэтка, отлитая из бронзы, в память о художнике была приобретена для собрания прославленной галереи.

Как-то Гинцбургу довелось проездом попасть в усадьбу в гости к Верещагину, но конечно по предварительной договоренности с художником, так как Верещагин не жаловал «непрошенных» гостей. Воспоминания скульптора были такими:

«Поездка в санях за город была очень приятной, — вспоминал Гинцбург, — но местность, по которой мы ехали, была скучна и пустынна. Кучер указал мне видневшийся вдалеке дом Верещагина; дом одиноко стоял на высоком холме, открытом всем ветрам, высокий, деревянный, построенный в русском стиле. Вот куда забрался этот дикарь, чтобы быть подальше от назойливых посетителей…

Верещагин, в домашней серой куртке и мягком картузе, показался мне очень простеньким и добродушным, совсем не таким, каким я его обычно видел в сюртуке, застегнутом доверху. Мы вошли в мастерскую. В ней ничего не было такого, что напоминало бы его парижскую мастерскую с её коврами, перьями, шкурами и чучелами. Я очутился здесь в помещении, похожем на огромный бревенчатый сарай: ни материи, ни обои не закрывали бревенчатого сруба и торчавшей между бревнами пакли. Всё было устроено крепко, хорошо и без всяких претензий на художественность и уют. Только на полу был разостлан огромный текинский ковер. Мы подошли к окну, и тут я увидел большую картину: Шах-гора, освещённая багровыми лучами заходящего солнца. Казалось, что этими лучами была освещена вся мастерская. Стены точно исчезли, одна Шах-гора торжественно возвышалась над всем. И я понял тогда, почему художник не обращал внимания на украшение и обстановку мастерской: он всего себя отдал картине, она сейчас была сосредоточием его жизни, и рядом с ней всякие декорации и украшения были бы назойливы и ничтожны…»

Верещагин, не любивший многолюдных застолий, банкетов и пр., однако тяготел к публичным выступлениям. За границей и в России охотно комментировал свои картины на выставках, выступал с лекциями. Его тяготило, когда общественность начинала его забывать. Так получилось, что он опять обратился к Стасову с просьбой или предложением, помочь устроить благотворительный вечер в Петербурге, в котором Василий Васильевич хотел участвовать. Да ещё как!

В трёх жанрах:

как путешественник, как художник (на сцене предполагалось показать написанный им «Портрет отставного дворецкого»),

как поэт (он хотел прочесть своё стихотворение «Чёрт и Ванька», навеянное воспоминаниями бывшего дворецкого о своей жизни), а ещё должен был прозвучать романс «Ночь» на его слова и музыку Лидии Андреевской.

***Отрывок из романса взят из воспоминаний сына художника В. Верещагина 

Какая ночь, какое небо,
как ярок свет луны вдали,
Как воздух полон сладкой неги
И дышит чарами любви!
Природа спит, умолкли люди.
Листы деревьев не шумят.
И сердца все живые струны
О счастье с милым говорят!

Зал для проведения благотворительного вечера нашли. В этом приняла участие сестра Стасова Надежда Васильевна и её подруги из общественного «Дамского комитета». Верещагина устроил зал Петербургской думы, где могло разместиться до 800 человек. Текст выступления пришлось провести через цензуру, и Верещагин переслал Стасову его конспект со своим комментарием:

«Представьте всё цензуре как „философские заметки из путешествий и войн“, чтобы не заподозрили желания обличать, чего у меня и в уме нет, — всё самоневиннейшее…

инспекторнейший из инспекторов не найдет ничего».

В конспекте, обговорив, что будет говорить, а не читать текст, Верещагин изложил,

—  «Впечатления поездки, 25 лет тому назад, по китайской границе. Впечатления: города Чугучака, разрушенного при восстании дунган против китайской власти; запустение — дикие козы, дикие свиньи, одичалые собаки…

Коллекция черепов. Изменения в черепе и в костях, неизбежность изменения организации человека в смысле уступки животной стороны интеллектуальной. Разрешение вопросов войны в будущем; когда войны могут прекратиться. Две стороны войны. Прусские авторитеты об этом вопросе…

Мораль войны. Наблюдения в битве. Чувство самосохранения и как оно сказывается. Что такое предчувствие. Важность хороших офицеров. Доктора, сестры милосердия и их преданность делу. Пленные и помощь им. Несколько слов о покойном брате Сергее Васильевиче, убитом под Плевной, — ничего, кроме невиннейших заметок про путешествия и войны».

Стасов в свою очередь написал брату Дмитрию:

«Васюта Верещагин пишет мне уже по 2 письма в день — так ему хочется устроить свой вечер с лекцией, романсом (!) и стихотворением (!!!)…» 

Вечер состоялся 5 декабря 1892 года, проводился он в пользу Общества для доставления средств Высшим женским курсам.

Информацию о нём дала газета «Петербургская жизнь» от 10 декабря, напечатав верещагинское стихотворение «Чёрт и Ванька» и слова его романса «Ночь», исполненного в зале Думы певицей М. Д. Каменской.

Здесь же был помещен и рисунок Льва Бакста с изображением Верещагина, выступающего перед сидящей в зале публикой: художник стоит подле рояля и, вероятно, декламирует стихотворение «Чёрт и Ванька», в котором рассказ ведется от лица отставного дворецкого, поскольку портрет этого дворецкого тоже демонстрируется на сцене.

Отставной дворецкий 1883

«Отставной дворецкий». 1883 год

В номере, вышедшем 17 января, газета воспроизвела картину Верещагина «Развалины Чугучака» и его рассказ в зале Думы о впечатлениях, полученных 25 лет назад во время путешествия вдоль китайской границы.

7 Развалины в Чугучаке-min

Художник вспоминал о посещении некогда цветущего города, где прежде было до десяти тысяч жителей, почти полностью истреблённых. Опустошенный город являл собой жуткое зрелище: повсюду улицы и дворы были завалены людскими скелетами и черепами; «кругом, на полях, насколько видно было глазу, везде черепа, черепа и черепа!..».

Трупы не убирали, и тела мертвых были съедены волками и шакалами и исклеваны хищными птицами. Кое-где встречались и пирамиды из голов. Таковы были страшные последствия нескольких восстаний дунган в 1860–1870-х годах против гнета китайско-маньчжурских правителей, восстаний, о которых, по словам Верещагина, в Европе почти ничего не знали.

Но в своих «философских заметках», как сам художник определил жанр своего выступления, он рассказывал не только об этом. Как отметила опубликовавшая заметку о вечере газета «Новое время»,

— Верещагин говорил трогательно о солдатиках, о казачках и очень строго о генералах и офицерах — вообще о военном начальстве.

Военный министр П. С. Ванин узнав, как и что рассказывал Верещагин на том публичном выступлении, приказал расследовать всё то, что говорилось художником. Даже пытался лишить Георгиевского кавалера его награды.

***Естественно, как можно выслушивать пусть не лично, «в глаза» то, что, по мнению, военного человека, порочит его или их (военных) действия в боевых и не в боевых условиях. Корпоративная этика, так, кажется, это называется или проще — «мы своих не сдаём»… 

Первые зима и лето, пережитые в новом доме, семье Верещагина не понравились, и тот стал спешно подыскивать другое место, более удобное для постоянной жизни. Эти поиски привели его на северо-западную оконечность Москвы, где к берегам Москвы-реки подступал Серебряный Бор. Уединенный лесистый уголок необыкновенно понравился, напомнил Верещагину времена детства в Новгородской губернии, на реке Шексне, и Василий Васильевич стал выяснять, нельзя ли заполучить там участок для строительства дома. Увы, задача оказалась не простой, а почти неразрешимой: благословенный Серебряный Бор принадлежал царской фамилии, и участки там не продавались. Однако в виде исключения несколько десятин земли можно было взять в аренду. Сдвинуть это дело с мёртвой точки мог бы, как выяснил Верещагин, князь Леонид Дмитриевич Вяземский, возглавлявший Главное управление уделов. Связаться с ним Верещагин пробовал через Стасова. Но застать князя в Петербурге было крайне сложно, поэтому Стасов ничем не смог помочь.

Тем не менее, Василий Васильевич от своего намерения осесть каким-либо образом в Серебряном Бору не отказался. И продолжал действовать в этом направлении уже без помощи Стасова. К тому же, между ними вновь наступила продолжительная размолвка. Стасов был очень недоволен выступлением Верещагина на благотворительном вечере, тем более что и сам приложил к его организации немало сил. Верещагин же не мог простить Стасову терпимости критика к А. С. Суворину — редактору влиятельной газеты «Новое время», регулярно публиковавшей колкие, а часто и лживые заметки в адрес художника и его картин.

В январе 1893 года Верещагин уехал в Вологду писать зимние этюды, небольшие картины и портреты местных жителей.

Некоторые сведения о том периоде можно узнать, читая его письма. Так супруге своего знакомого киевского сахарозаводчика и коллекционера И. Н. Терещенко он писал так,

«Живу в богоспасаемой Вологде, Елизавета Михайловна, и так как еще ничего не сделал, то глаз никуда не кажу, занимаюсь…

Думаю, что нынешней зимой полечу на самый север и поселюсь там на несколько месяцев. Хорошо на севере, спокойно, пахнет стариною, и люди здесь истые, крепкие…

В окрестностях кое-где есть деревянные церкви, собираюсь там побывать. По узким зимним дорогам ездят гуськом. Шапки-треухи, шубы мехом кверху, подшитые валенки и лыжи за собою на веревочке — это ли не старая Русь!»

Или в письмах к Л. В., которой он писал о посещении Прилуцкого монастыря, и находке там большого количества интересных изразцов, о Каменном монастыре на Кубенском озере, осмотре деревянных  церквей по дороге,  о том, что пишет монаха в келье.

Итогом поездок в вологодские и соседние с ней края 1893-1894 годов стали картины и этюды: «Вологодский домик вечером», «Вологодский мастеровой», «Улица в Вологде зимою в солнечный день», «Старушка-вологжанка», «Монастырская кухня в Прилуках», «Отец Варнава, монах Прилуцкого монастыря»… Эти работы можно рассматривать как запоздалую дань художника с детства родному ему Русскому Северу.

«Старушка – вологожанка Пахтусова. (Кружевница)». 1893 – 1894.

8 Старушка- вологожанка Пахтусова (Кружевница) 93-94

И в отличии от того времени, что он прожил в Европе, исколесил её всю со своими выставками, интереса своего к тем краям у него особого не было. Если не считать нескольких рисунков, сделанных к своему очерку о представлении «Страстей Господних» в баварской деревне Аммергау, и кое-каких набросков и эскизов местности, выполненных в Румынии и Болгарии во время Русско-турецкой войны, Европа не оставила в его творчестве заметных следов. Для творческого импульса ему требовались дальние путешествия — либо, начиная с 1888 года, поездки по России.

«Вологда». 1893 – 1894 год.

9 Вологда 93-94

Иконостас церкви в селе Белая Слуда Вологодской губернии.

10 Иконостас церкви в селе Белая Слуда Волог губ

Летом 1893 года Василий Васильевич, наконец, обвенчался с Лидией Васильевной Андреевской.

11 Верещагин с женой

***То есть у них уже двое детей: Лида (1890) и Вася (1892) и Верещагины готовились к появлению третьего ребёнка.

Этот акт пришлось атеистически настроенному художнику всё же совершить, так как, могу думать:

во-первых,  надоели разговоры матери Лидии, Пелагеи Михайловны;

во-вторых, что существеннее, подрастали дети Лидия, Василий, должен был появиться уже третий ребёнок, а без официального освящения брака церковью, дети не имели полноты прав.

и в третьих — обвенчаться ранее было невозможно из-за затянувшейся процедуры развода с Елизаветой Кондратьевной. Кстати, в её письмах Верещагину начала 1890-х годов с немецкой педантичностью перечислялись денежные переводы, которые регулярно, из месяца в месяц, отправлял ей бывший муж.

Венчание состоялось 7 июля 1893 года в городе Владимире.

Служителей церкви Верещагин не поставил в известность, что этот брак у него не первый.

***Однако, правила — то заключения брака были намного свободнее, чем сейчас!  Или при венчании и сейчас в церкви верят на слово?

В то же время арендовать участок под строительство дома в Серебряном бору Верещагину всё же хотелось, и он нашёл ведомство в Москве, где якобы можно это было сделать через управляющего Московским удельным округом Г. Н. Вельяминова. Здесь он познакомился с чиновником лет тридцати пяти, юристом по образованию, Василием Антоновичем Киркором, который сам имел в тех местах дачу. Он устроил Верещагину приём Вельяминовым. Разрешение можно было получить, но, кроме солидного залога, нужно было всё же получить решение в Петербурге.

А за время общения Верещагина с Киркором произошло их сближение и, так как Киркор интересовался русской стариной, увлекался фотографией, показывал фотографии, сделанные им  на Бородинском поле,  то у них  появилось совместное желание съездить на Бородинское поле. Но в конце июня Верещагин отказался ехать, объяснив так,

«…Окраска растительности теперь совсем не та, что в августе, так что никакого этюда теперь нельзя сделать».

Однако в конце августа, время, когда произошло Бородинское сражение, а именно 26-го числа, Василий Васильевич написал Киркору из Нижнего Новгорода:

«… Не взыщите, многоуважаемый Василий Антонович, на то, что поздно даю Вам весть об оговоренном между нами предмете: 29 в три часа буду у Вас и попрошу Вас поехать на Бородинское поле (не стесняйтесь, если придется поехать на телеге или приткнуться без комфорта на ночь) и 30-го вернемся в Москву».

Таким образом, художник всё это время готовился к тому, чтобы приступить к работе по написанию картин о 1812 годе. В то же время к нему обратился Фёдор Ильич Булгаков, петербургский журналист, историк искусств, известный в художественном мире. Он выпускал альбомы, причём регулярно с 1887 года, о творчестве русских художников — А. О. Орловского, Г. И. Семирадского, К. Е. Маковского, И. И. Шишкина, а также посвящённые российским академическим выставкам. Был автором  двухтомной художественной энциклопедии и двухтомного справочника «Наши художники (живописцы, скульпторы, граверы и медальеры) на академических выставках последнего 25-летия».

А обратился он к Верещагину с предложением — подготовить к печати иллюстрированную монографию о жизни и творчестве Верещагина.

***Это, конечно, было «любо» Василию Васильевичу.

И так как со Стасовым, которого Верещагин, наверное, предпочёл бы больше, они опять были в размолвке, художник не сразу, но согласился, пообещав:

 «Я пришлю всё, что может облегчить и улучшить интересный труд Ваш, даже, если желаете, массу статей и отзывов».

Условие он всё же своё Булгакову поставил:

— тот на период их совместной работы прекратит сотрудничества с «Новым временем»:

«…Глубокая и всесторонняя недобросовестность Вашего редактора Суворина этому препятствует».

В начале 1894 года Василий Васильевич снова едет на Русский север писать незаконченные работы.

Но, он уже так привык к семье, детям, домашнему очагу, что чувствуется некоторая тоска в его письмах к Л. В.

Например, в феврале,

Вспоминаю тебя и деток; детки, Лида, особенно начинают часто приходить на ум, разговоры о воспитании интересуют больше, чем прежде…

Жалею, что не слышу твоей игры; что бы ты ни играла, всё мне мило одним тем, что слышу приятеля и друга совсем рядом. Трудно будет мне с тобой прощаться, как стану помирать, очень трудно, ведь навсегда! А боюсь, что скоро придется проделать эту штуку, временами бывает очень тяжело, особенно в сердце беспокойно».

И всё же, возможно, через «не хочу и не могу», Верещагин хочет изучить глубже Русский Север, но возникает желание путешествия по Северной Двине вниз по течению. Под парусами в основном.

Мало того, путешествие он хочет совершить вместе с женой и дочерью.

Лидия Васильевна к тому времени была беременна третьим ребенком (В последствии девочку в честь матери Верещагина и его любимой няни назвали Анной).

Верещагин в Сольвычегодске заказал постройку барки-яхты с каютой и кухней. Нанял трёх мужиков в обслугу.

***Морская выучка Василием Васильевичем не забыта.

12 Северная Двина

26-го мая 1894 года семейство тронулось в путь

Позже Верещагин в книге о путешествии по Северной Двине написал о том, что незадолго до их путешествия по реке «прошел казённый пароход из Вологды, как говорили, с губернатором и с одним или двумя министрами», решавшими в поездке вопрос о прокладке в крае железной дороги.

Губернатор сопровождал министра финансов графа Сергея Юльевича Витте и предпринимателя, строителя железных дорог и известный мецената Савву Ивановича Мамонтова.

Мамонтов тогда же писал жене, что ей с дочерьми непременно нужно когда-нибудь осуществить такое путешествие:

«…Вы вернётесь более русскими, чем когда-либо… Кругом искренняя простота. Какие чудные деревянные церкви встречаются на Двине».

***Вот-вот, во все времена в России так – езжайте в «глубинку» почувствуете себя русскими!

Тем же летом на Север, по совету Мамонтова, отправились друзья-художники Валентин Серов и Константин Коровин.

Во время своего путешествия Василий Васильевич вёл дневник, скрупулезно занося в тетрадь всё, что встречали они на пути. Конечно, главный интерес для него представляло народное искусство: старинные церкви с их оригинальной архитектурой, иконостасы с древними иконами. Он останавливается, чтобы как следует осмотреть понравившееся место, пишет этюды.

13 Северная Двина

«Северная Двина».

14 Дверь древней церкви на Сев. Двине

«Дверь древней церкви на Северной Двине».

 «Я набросил на полотно, — записывал Верещагин, — красивую интересную деревянную колокольню „кулиги“: это очень высокая постройка, с резными украшениями, качающаяся при сильном ветре, но еще крепкая — трудно верить, чтобы колокольня эта была построена в царствование царя Феодора, как гласит о том надпись, уцелевшая в маленькой деревянной же церкви».

Местный говор тоже привлекает внимание художника-исследователя, и он поясняет, что слово «кулига» означает поселение в стороне:

«…недаром мы встречаем четвертую или пятую деревню этого имени». Или другое лингвистическое наблюдение:

«„Едома“ означает глушь, чащу: здесь говорят — „зашел в такую едому, насилу и выбрался!“ Напротив, когда из глуши выбираются на простор, говорят: выбрался на русь».

16 На северной Двине. Закат

«На Северной Двине».

 17 Песчаный остров на Северной Двине

«Песчанный остров на Северной Двине».

Иногда происходили отклонения от маршрута. Так Верещагин отправился в Гавриловскую волость к истокам Пинеги, чтобы посмотреть на икону Николая Чудотворца. в полный рост. Её художник запечатлел на холсте.

 18 Икона Святого Николы

«Икона Святого Николы Угодника с верховьев реки Пинеги, 1896»

Неторопливое путешествие по реке – это и интересные наблюдения, и отдых, и есть время поразмышлять. Вот барка идёт к Пучуге — последнему селению на реке в границах Вологодской губернии (далее уже начинается территория губернии Архангельской). Жена и дочка уснули в каюте, а Василию Васильевичу в эту ночь не спится.

19 Северная Двина при закате

«Северная Двина при закате».

«Большую часть пути, — записал он, — я сидел на руле, отчасти для ободрения моих людей, предпочитавших сон езде, отчасти потому, что любовался на тихую воду, в которой отражались берега с деревьями и кустарниками, так же как и яркая северная заря, беспрерывно горящая за всю короткую, двух — трёхчасовую ночь. Кругом была полная тишина; слышался только плеск вёсел наших гребцов и их тихий разговор, да иногда говор же, песня или гармонья доносились с спускавшихся вниз лесных плотов. А то закричит чайка; со свистом, порывистым, беспокойным лётом промелькнет кулик или с криком, часто-часто махая крыльями, пронесутся кряковые утки… Тихо двигается вода широкой величавой реки; глядя на ее движение, много и долго думается — так долго, что хоть уже за полночь и пора спать, не решаешься расстаться с палубою — как знать, будет ли завтра так же хорошо?»

В Пучуге Верещагин хотел осмотреть древнюю церковь  XVIII века, но для этого пришлось долго объяснять местному батюшке, что извлекать из церкви художник ничего не будет, а зарисовать её в альбом хотелось бы.

Заодно он показал в альбоме рисунки других церквей и колоколен, резных украшений изб, головных уборов невесты и жениха. Батюшка кое-что начал понимать, лицо его, поначалу строгое, суровое, прояснилось, и разрешение на осмотр храма было получено.

***Видно уже тогда были любители «извлечь» что-нибудь из церквей.

В Пучуге Верещагины задержались. Как заметил потом художник местная церковь оказалась «интересною выше ожидания».

20 Резной столб в трпезной

«Резной столб в трапезной Петропавловской церкви в селе Пучуги».

«…Самой приметной особенностью ее архитектуры были внутренние колонны, «чисто русского стиля, того оригинального фигурного стиля, который образовался из смешения византийского, итальянского, персидского и чисто мавританского — словом, стиля, наиболее замечательным представителем которого является московская церковь Василия Блаженного».

А церковь, по разговорам прихожан собираются ломать, так как каждый год половодье разрушало крутой обрыв, на котором она стояла, и не сегодня-завтра она могла рухнуть с высокого берега в реку.

Исчезала здесь на этих берегах красота — старинные памятники русского православного зодчества. Церкви рушились потому, что за ними не было надлежащего ухода, сносили сами жители, так как нашлись деньги на строительство новых, каменных храмов.

21 Внутренний вид церкви Петра и Павла

«Внутренний вид деревянной церкви Петра и Павла в Пучуге».

«Может быть, читающий улыбнется на мои причитания, — с грустью писал художник, — но я настаиваю на них, так как считаю, что страна наша бедна памятниками родной старины и намеренно уничтожать их — значит осмысленно налагать руку и на русское искусство и на русскую историю».

***А вот ещё размышления художника о русском северном лесе. Сравните с настоящим временем.

Как хорош, думает он, русский северный лес, но и его становится всё меньше. Наступление скудости, особенно по берегам сплавных рек, отражается и в крестьянских постройках:

«…прежние огромные, двухэтажные, из толстого леса срубленные дома, приходя в ветхость, заменяются небольшими тесными постройками из тонкого леса. В старой избе восьмивершковый лес, в новой — пятивершковый, да и тот стоит недешево…»

Казённый лес горит каждый год, нещадно вырубается, сплавляется в Архангельск. А там, проданный на корню, он поступает уже к новым хозяевам — представителям больших архангельских торговых домов Шергольда, Линдеса и др. По прибытии в Архангельск Верещагин возвращается к той же теме — о засилье немцев в весьма выгодной торговле русским лесом:

«Колония немцев исстари прекрасно устроилась в Архангельске; главные торговые обороты в их руках; в городе у них лучшие дома, экипажи, прекрасный сад, бульвары…

Большая часть лесопильных заводов принадлежит тоже немцам…

Дело распилки леса и отправки за границу должно быть очень выгодно, потому что число лесопильных заводов всё увеличивается…»

Из Архангельска на большом пароходе Верещагины отправились дальше на север — посмотреть знаменитый Соловецкий монастырь. Сам монастырь — по выражению Верещагина, «циклопическое сооружение» — произвел немалое впечатление. Художник упоминал, что его стены хранят следы бомбардировки с подходивших сюда в 1852 году двух английских военных кораблей. Постреляв какое-то время и увидев, что монастырские стены не разрушить, англичане так и ушли «не солоно похлебавши». Попутно Верещагин заметил, что если бы англичанам удалось взять обитель, то все монастырские богатства они, конечно, увезли бы с собой.

«На сей счет у них своеобразные понятия: они порицают военный грабеж у других, но сами предаются ему во всех странах — неукоснительно».

***Двуличие наших западных «партнёров» мы хорошо понимаем.

Сами же монахи — да и весь монастырский быт, отмеченный, по наблюдению художника, чертами делячества — были как-то не под стать могучему монастырю. Гостиница для приезжих — неряшливая, грязная; монахи, в массе своей суетные, особого почтения не вызывали. Не понравилась и живопись, покрывавшая стены монастырских церквей. Некоторые фрески, живописующие мучения грешников в аду, показались ему «ужасными» по качеству письма. Оставляло желать лучшего и обучение в иконописной мастерской. И потому по возвращении в Петербург Верещагин просил вице-президента Академии художеств графа И. И. Толстого принять во внимание живописные нужды монастыря и прислать туда толкового преподавателя иконописи.

Свои впечатления об этом плавании Верещагин изложил в вышедшей год спустя книге «На Северной Двине. По деревянным церквам», проиллюстрированной сделанными во время путешествия этюдами.

***Всё-таки в силу своих возможностей Василий Васильевич действовал и как общественный деятель. Возьмите его действия в Палестине, теперь здесь после Соловков…

В этом сила творческих людей, искусства вообще. Не творить и зарабатывать на этом деньги, известность, поклонников и «шумиху» в СМИ. Писать, говорить, ставить в известность власти и пр., беспокоится за те неполадки, что видят своим творческим глазом. Беспокойство, конечно, но тогда и мы будем верить, что есть люди творческие, которые не только тврят в силу своего таланта на потребу толпе, но и думают о том, чтобы искоренять своим авторитетом непотребства вокруг нас и в нас. 

 

 

 

/продолжение следует/

 

 

 

 

Алтаич, с. Алтайское

24 августа 2018 года

 

 

Запись опубликована в рубрике Творчество с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 комментария: ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВЕРЕЩАГИН. /продолжение 25/

  1. нина говорит:

    Любил Василий Васильевич Родину и трудностей не боялся: отправился на Север. Патриот, вызывающий восхищение. Его северные картины дорогого стоят. Наверно, уже нет то, что сохранилось на холсте. Читаешь и душа радуется, что есть такие замечательные люди. Спасибо, Виктор Валентинович, и ждем продолжения.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_bye.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_good.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_negative.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_scratch.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wacko.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yahoo.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cool.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_heart.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_rose.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_smile.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_whistle3.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yes.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cry.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_mail.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_sad.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_unsure.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wink.gif 
 

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.