ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВЕРЕЩАГИН. /продолжение 23/

Рубрика Творчество

ЧАСТЬ VII. КРУТОЙ ПОВОРОТ.

***В Петербург Василий Васильевич прибыл, как я писал в прошлой главе, в середине января 1889 года. Я могу представить себе его состояние при встрече с родиной, да и вообще с Европой, после недолгого отсутствия и, главное, после американской земли. Нет, он, конечно, был человек привычный ко многому и разному, и всё же, мне кажется, не обратить внимание на  разительные отличия двух миров он не мог.

Но, давайте посмотрим, что получилось у художника, вернувшегося из заокеанского вояжа на российской земле.

ГЛАВА ВТОРАЯ.  ВОЗВРАЩЕНИЕ В РОССИЮ.

Вскоре после возвращения в Россию Верещагин передал для публикации в журнал «Русская старина» свои воспоминания о Русско-турецкой войне — «Переход через Балканы», «Набег на Адрианополь» и очерк о М. Д. Скобелеве.

В то же время он ознакомился с томом статей и писем покойного Ивана Крамского и обнаружил негативные высказывания художника по поводу своего цикла картин на Евангельскую тему и себя лично. Высказывания Крамского были в письмах Третьякову и Суворину. Конечно, это задело «за живое» и Василий Васильевич написал очерк, в виде мемуарных воспоминаний, который и был опубликован в мартовском номере «Русской старины» этого же года. Верещагин вспоминает в нём встречи с Иваном Крамским, размышляет о творчестве художника, с которым был достаточно хорошо знаком.  Отдавая дань трудолюбию художника Крамского, его зоркости и точности отображения натуры на полотне, признавая достоинства его портретного искусства, Верещагин писал:

«Я не знаю у нас другого художника, который так схватывал бы характер лица».

Но тут же утверждал, что Крамской «не произвел ни одной из ряду вон выходящей картины» и, пожалуй, лучшее его творение в этом роде — полотно «Неутешное горе».

***Я выставляю это полотно, хотя оно не относится ни к творчеству Василия Васильевича, ни к его жизни, но я и не обещал, что в этом изложении будет перечисление только жизненного пути художника В. В. Верещагина. Для этого достаточно прочесть книгу «А. И. Кудри или общую статью о художнике в «Википедии».

Но я хотел, чтобы вам и самому мне стала яснее, образнее фигура героя повествования через его мышление, действия, знакомства и общение с окружающими его людьми в разные периоды жизни.

Неутешное горе. Крамской 1884

И. Н. Крамской. 1884 год. «Неутешное горе»

Зато на критику Крамским Евангельского цикла, Василий Васильевич разразился своей критикой на картину «Христос в пустыне» и на фигуру Христа, изображённую на ней.

«…Мне, бывшему в Палестине и изучившему страну и людей, непонятна эта фигура» — так начинался его  перечень претензий к картине «Христос в пустыне».

***Эту картину Ивана Николаевича Крамского я тоже показываю здесь. Что увидел Верещагин такого, что можно было критиковать, написать не могу, так как не бывал я в «Палестинах», не видел картину в подлиннике и в живописи разбираюсь на уровне «нравится – не нравится», но думаю так:

«Верещагин имел свою особую точку зрения и мнение, когда замышлял и создавал свои картины или смотрел картины других художников. В данном случае сыграло бОльшую роль невосприятие критических высказываний Крамского и те черты характера художника, о которых не раз говорили близкие к нему люди, как, к примеру, Владимир Васильевич Стасов, Павел Михайлович Третьяков или Варвара Николаевна Мак-Гахан…  

Крамской Христос в пустыне 1872

И. Н. Крамской. 1872. «Христос в пустыне».

Что странно, удивлялся Верещагин, что в сборник писем не вошло письмо Крамского о картинах «туркестанского цикла», о которых покойный Иван Николаевич писал восторженно в 1874 году.

В очерке Верещагин припомнил встречи и споры с Иваном Крамским в Париже, как было ему тяжко «…выслушивать его доморощенную философию, которую я называл, не стесняясь, „дьячковскою“». Считал Верещагин и то, что охлаждение в отношениях их стала обида Крамского за то, что не был приглашён в мастерскую Верещагиным, и за то, что не смог закончить портрет Верещагина из-за нежелания Верещагина больше позировать. А ещё больше об этом эпизоде Верещагин высказался так:

«…Всё это услужливые люди, разумеется, с добавлениями, переносили ему, и после неудачи еще с моим портретом милейший К. рассердился на меня так, как только может рассердиться безнадежно больной человек на здорового и отступивший от прежнего идеала художник на смело несущего его вперед собрата».

***То есть  Верещагин в очерке завуалировано говорит об обычной человеческой зависти. Это, конечно и скорее всего, был бы удар «ниже пояса», кабы Иван Николаевич Крамской был жив.

Нехорошо! И мне не понравился выпад Верещагина в сторону почившего собрата по цеху.

Очерк нёс оттенок желания Василия Верещагина показать читателям, что виновник их размолвки всё же больше Крамской, нежели автор очерка.

***А разве требовалось убеждать кого-то и в чём-то? Непонятно! И, если Крамской написал своё мнение о творчестве Верещагина, то неужели только зависть к удачливому собрату двигало им? И нужно было обязательно в таком тоне отвечать уже умершему коллеге?

Хотя в мире живописи, как, впрочем, и во всём другом, зависть – это большой фактор воздействия друг на друга и на поклонников таланта того или другого художника.

Всё это я описывал понемногу в предыдущих главах, но здесь напоминаю, так как эти случаи собраны воедино в очерке, написанном Верещагиным после стольких лет. Очень похоже на воспоминания, которые появляются у начинающих стареть людей с богатой жизненной биографией. Не находите?

Весной того же года Верещагин знакомится с  известным историком и археологом И. Е. Забелиным, работающим в Московском Историческом музее. Встретившись, они долго беседуют о памятниках церковной старины, о проблеме сохранения и должного учёта. Удивлён был Иван Егорович тем, что Верещагин своё время и внимание уделяет больше Ростову, чем Москве.

У Василия Васильевича уже с год зреет тема о новой серии картин об Отечественной войне 1812 года и его интерес не просто интерес досужего собеседника. Ещё до своей поездки в Америку он наводил справки, подыскивал предметы одежды, утвари, обихода времён наполеоновского нашествия в Россию.

В мае он вновь едет в Ростов, а оттуда — в ту небольшую деревню на Ишне, где жил с женой прошлым летом. В письме ростовскому историку Шлякову, художник жаловался на сильное похолодание: пробовал рисовать в церкви, но пальцы мёрзли.

***Так – так. Художнику всего 46 лет. Может, руки в Гималаях, да на Балканах поморозил?

Во второй половине мая он едет с Е. К. подлечиться на Северный Кавказ. В июне пишет Шлякову из Кисловодска, что хочет опять приехать и просит поручить кому-нибудь из знакомых плотников соорудить на реке, как можно ближе к дому, где он останавливался, небольшую купальню — ему хотелось бы вновь провести там некоторое время, совмещая работу с отдыхом.

***Опять эта манера – возлагать на кого-либо какие-либо обязательства. Помните, как в общении со Стасовым? Но тут уж ничего не поделаешь – таков характер Верещагина и условия его жизни, что обойтись без помощи доброжелательных и желающих услужить ему, по дружбе,  людей он не мог.

Мемуарные очерки Верещагина, публиковавшиеся в 1888–1889 годах в журнале «Русская старина», заинтересовали читателей. Однако некоторые их страницы вызвали критику рецензентов. Особенно досталось очерку «Набег на Адрианополь в 1877 году» за эпизод с двумя пленными албанцами-башибузуками, известными своей изощренной жестокостью, которых Верещагин предлагал повесить.

Вероятно, художнику бывает интересно видеть жизнь и смерть во всех проявлениях, даже наиболее неприглядных, но обнародовать эти свои желания в мемуарах, пожалуй, не стоило. Не только один из героев очерка, генерал Струков, но и рецензент московской газеты «Новости дня» упрекнул Верещагина в «кровожадности». Тот же рецензент коснулся воспоминаний Верещагина о М. Д. Скобелеве. Критик посчитал, что их портит слишком неумеренное выпячивание мемуаристом собственной личности. «Скобелев, — говорилось в рецензии, — вообще будто бы охотно становился на роль Телемака, у которого ментором  был В. В. Верещагин, а последний, по его словам… давал советы даже и по военным вопросам».

Рецензент в данном случае касался той части очерка, где рассказывалось о знакомстве и начале дружбы художника со Скобелевым в период войны в Туркестане. Общее впечатление от очерка, считал журналист, именно по этой причине смазывается:

«…Обычно в наши дни у всех „воспоминателей“ желание выставить свое „я“ умаляет значение Скобелева».

Находясь в России, Верещагин не забывал о своих картинах, которые путешествовали по США и путём переписки с доверенными лицами, узнавал о событиях, фактах и пр., связанных с турне. Одним из таких людей был Николай Иванович Моргалов. Кроме того с картинами путешествовала и Лидия Васильевна Андреевская, продолжавшая исполнять в выставочных залах русскую музыку.  Её образ запал в сердце художника.

***Так пишет А. И. Кудря и не в моих силах прокомментировать эти слова.

Один из случаев, касавшихся именно её, я почти дословно излагаю здесь.

Из письма Варвары Николаевны Мак-Гахан Верещагин узнаёт об одной проблеме, вот почитайте, это из письма Верещагина Моргалову,

—  «Напишите мне сейчас же, Николай Иванович, правда ли, что Лидии Васильевне не выплатили её денег. Эта жёлтая злющая ведьма Мак-Гахан пишет, что на Лидию Васильевну жалко смотреть, что я, уехавши, бросил её одну и т. п. Вы лучше, чем кто-либо, знаете, как я заботился о Лидии Васильевне; об сестре или жене нельзя больше заботиться…

Мне крепко-накрепко обещали присмотреть за нею, чтобы ей было удобно, и дать ей денег…

Напишите, когда Лидия Васильевна думает поехать назад, — она ничего мне не пишет».

***То есть переписки, по-видимому, у него с Л. Андреевской не было. А Варвара Мак-Гахан у него уже «жёлтая злющая ведьма»…

Странный поворот после близкого знакомства, которое отчасти помогло художнику на первых порах его североамериканского вояжа.

Лидия Андреевская осенью этого же, 1889, года возвращается в Россию, отработав по договору в США почти год. В Москве она поселилась на арендованной даче в Сокольниках вместе с подругой и родственницей. Вспоминает её младший брат Павел Васильевич Андреевский, которому в то время было 13 лет,

«Часто,  приезжал к нам тогда Василий Васильевич, бывший в это время в России…

Верещагин привозил с собой массу вкусных вещей — закусок, фруктов, конфет, впрочем, последние он почти один и уничтожал, к моему огорчению. Трудно представить себе, сколько он мог съесть сладкого…

Я вначале дичился его, но с нетерпением ждал его приездов — столько разнообразия, веселья и интереса вносил он в нашу жизнь. Ко мне он относился как к взрослому, по-дружески, что часто меня стесняло, но, конечно, нравилось. Живой, веселый, остроумный, он постоянно придумывал что-нибудь необычное — то затеет возню с нами, беготню наперегонки, то выдумывает готовить какое-нибудь особенное кушанье или начнет вспоминать из своей богатой впечатлениями жизни. Рассказчик он был поразительный — целыми часами можно было слушать его живые, образные рассказы; вечера посвящались пению под аккомпанемент сестры её же романсов, слова к которым Василий Васильевич сочинял сам, игре в дураки, в лото и т. д. И всё это пересыпалось шутками, экспромтами, громким раскатистым смехом. Много было дурачеств, много искреннего веселья, что так противоречило несколько суровой наружности художника».

***Да, это совсем не похоже на нелюдимого «бирюка», которого мы уже знаем по предыдущему описанию.

Это время было переломным в личной жизни Василия Васильевича. После знакомства в Америке с Л. В. Андреевской он стал сознавать, что более не желает продолжать отношения с женой-немкой, писавшей ему письма на плохом русском языке. Задумав картины об Отечественной войне 1812 года против Наполеона, он всё более убеждался, что работать над этими полотнами надо в России. Значит, пора ему возвращаться на родину и постоянно жить здесь. И лучше — с той женщиной, которая способна понять его, разделить его интерес к русской истории и культуре. К разрыву с Елизаветой Кондратьевной побуждала и ещё одна причина причина: у Верещагина появились основания подозревать её в неверности. Из их переписки зимой 1889/90 года очевидно, что свои подозрения Василий Васильевич откровенно высказал жене и предлагал ей разойтись «мирно, без скандалов». В письме от 8 января 1890 года Елизавета Кондратьевна, поздравляя Верещагина с Новым годом, писала: «Прости, прости мне, Василий, ради бога всё-всё, что могла (так в тексте. — А. К.) обидеть и огорчить тебя… Я каюсь и убиваюсь…». 

В ответ Верещагин написал ей из Москвы 10 (22) января:

«Кажется, мы толчем воду: доверие моё к тому, что ты можешь не поддаваться соблазну, утратилось и не воротится, держать тебя взаперти в деревне я не могу и не хочу, а следить, присматривать за тобой мне просто противно — ввиду этого жить с тобою вместе я не буду больше никогда. Я предложил тебе развестись для того, чтобы предоставить тебе свободу располагать собою, как ты хочешь, но ты увидела в этом намерение „топтать тебя в грязь“, что я и в уме не имел. Конечно, тебе пришлось бы исполнить некоторые неприятные формальности, но зато ты могла бы быть вполне свободною и при этом пользоваться по смерть моей помощью…»

***Вполне конкретно, осознанно, прилично и по-мужски. Это предложение достойно настоящего мужчины, осознавшего, что любви нет, не может уже быть, а такая семейная жизнь ни к чему. Тем более, что, если мы вспомним сколько лет на тот момент было Е. К., а было ей на тот момент уже 33 года. Молодая женщина, католичка, с плохим знанием русского языка и русских обычаев…

Вся жизнь впереди, да ещё и обеспечивать эту жизнь художник пообещал… 

Елизавета Кондратьевна, осознав, что почва у неё под ногами заколебалась, переехала жить к своим родственникам в Мюнхен. Верещагин же вернулся в Париж, чтобы поработать в своей мастерской в Мезон-Лаффите. Но там ему теперь не сиделось — тянуло обратно в Москву.

Из воспоминаний П. В. Андреевского:

«Зимой 1889/1890 года Василий Васильевич в России бывал наездами и в Москве чаще всего останавливался в Кокоревской гостинице, откуда писал свой „Кремль“ и куда я нередко к нему захаживал. Часто он водил меня по музеям…

Я очень привязался к нему за это время и как праздника ждал его приездов.

Задумав жениться на Андреевской, Верещагин вместе с тем решил совсем перебраться в Россию…

***Вот и ответ на вопрос, почему же художнику пришло в голову круто менять образ жизни, вплоть до места окончательного проживания. Разница в 23 года их не смущала, так как на Руси это было обычное дело. Зато художник сразу получил «столько адреналина», что приобрёл второе дыхание на дистанции, называемой жизнью.

«…Лидия Васильевна жила в это время в Сокольниках, и здесь, по-видимому, Василий Васильевич и задумал своего Наполеона; по крайней мере, я помню его зимние этюды, здесь написанные и частью послужившие материалом для наполеоновской эпопеи. Весной 1890 года Василий Васильевич вместе с сестрой моей отправились за границу…»

А между тем Лидия Васильевна уже ждала ребенка от Верещагина.

***Вот и второй ответ на вопрос, который подспудно довлел, когда читал биографию Верещагина. Семьи до тех пор, пока он не встретил Л. В., получается, как таковой и не было. Дети скрепляют союз двоих и не дают заниматься глупостями замужней женщине в отсутствие мужа, который, кстати, и должен по своему роду деятельности отсутствовать. Хотя это высказывание моё не относится ко всем подряд, а только к нормальным людям. Не больных всякими патологиями.

Итак, Верещагин везёт Л. В. во Францию, но не в Мезон-Лаффит, так как  развод с женой еще не был оформлен. Василий Васильевич посчитал это не вполне удобным. Он арендовал для неё квартиру в Париже на улице Расина.

Известия, которые художник получал о путешествии передвижной выставки своих картин по Америке, были неопределёнными и противоречивыми. Складывалось впечатление, что американские менеджеры его выставки не были вполне уверены в её успехе в том или ином городе и потому часто меняли свои решения. В марте 1890 года Н. И. Моргалов сообщил Верещагину из Чикаго, что задержался с письмом в связи с тем, что хотел наверняка узнать, куда дальше будут отправлены картины:

«Хотя Саттон и говорил, что они будут взяты в Нью-Йорк, а потом от того же Саттона узнали перемены: ваши картины… после Чикаго повезут в Миннеаполис, затем, наверное, в Калифорнию».

О результатах выставки в Чикаго Моргалов информировал, что по пятидесятицентовым билетам ее посетили 35 395 человек, а по 25-центовым — 26 246.

***Итого в сумме у меня получилось, что выручка с продажи билетов составила  2031,96 доллара или почти 4070 рублей. И, если даже не всё попадало в карман художника, а 500 рублей считалась по тем временам в России приличной суммой, прибыль всё же от американского турне шла.

В мае Моргалов писал из Миннеаполиса, что оттуда картины отправятся в Буффало и в июне будут там выставлены. Ссылаясь на американского менеджера выставки Эдварда Брандеса, он сообщал, что в Миннеаполисе «ничего не заработали» и американец потерпел убытки в размере примерно двух тысяч долларов: за две недели работы выставки на ней побывало всего 1700 человек. Эти известия беспокоили Верещагина. Неужели показ его картин по провинциальным американским городам потерпит в финансовом плане фиаско?

В июне к поселившейся в Париже Лидии Васильевне присоединилась приехавшая из Москвы ее мать Пелагея Михайловна. Видимо, они сообща решили, что с приближением ожидавшегося осенью важного события — появления на свет младенца — будет лучше, если мать поможет Лидии Васильевне в это непростое время. Вскоре после приезда в Париж Пелагея Михайловна шлет письмо младшему сыну Павлу (она ласково называла его Паней), где рассказывает, что никак не может опомниться «от всей прелести своей жизни».

***Ещё бы!

Париж ей нравится:

«Хорошо, голубчик, тут в Париже, всё очень удобно».

Лишь одно её огорчает — она плохо говорит по-французски. Пелагея Михайловна делится с сыном ближайшими планами: если будет на днях хорошая погода, пойдут с Лидой смотреть Эйфелеву башню. И еще радость: 14 июля во Франции будут отмечать национальный праздник, и по этому случаю в городе ожидается богатая иллюминация — само собой, и её посмотрят.

Однако основной вопрос, тревоживший щепетильную Пелагею Михайловну, она с «Паничкой» не обсуждает — вопрос семейной чести: в скором времени её дочери предстояло родить ребенка от женатого человека. Эту тему она как-то уже затрагивала в разговорах с дочерью, что явствует из недатированного письма Верещагина Лидии Васильевне. Судя по содержанию, написано оно было, скорее всего, летом — осенью 1890 года.

«Очевидно, мать (Пелагея Михайловна. — А. К.) понимает только официальное, казённое счастье в супружестве. Я не говорю, могут быть разные материальные неприятности от сожительства без брака, но она, по-видимому, не их имеет в виду, и в этом отношении она не только не сделала успеха с тех пор, когда „дала свое позволение“, но чуть ли ещё не ушла назад — как ты думаешь?»

Любоваться Парижем в национальный праздник Франции — День взятия Бастилии, ознаменовавший некогда торжество Великой французской революции, Верещагину не очень интересно — насмотрелся достаточно. Василий Васильевич на это время уехал в небольшой городок Аахен на границе Германии и Бельгии. Здоровье опять пошаливает, надо подлечиться. Он пишет Лидии Васильевне, что собирается принимать серные ванны и доктор советует ему взять полный трехнедельный курс, «чему, вероятно, и придется покориться». По его мнению, рожать Лидии надо не в Париже, а в другом месте (позднее возник вариант со Швейцарией), и лучше выехать из Парижа заранее, около 30 августа — 1 сентября, «по тому простому резону, что ездить за несколько дней до родов невозможно». Он настойчиво советует «…начать готовиться серьезно к произведению твоего chef-d’œuvre и ходить гулять, развлекаться, мало заниматься и не трудною работою…».

При избытке свободного времени в Аахене Василий Васильевич вдруг увлекся стихотворством и в письмах Лидии, которые пишет примерно через день, присылает ей сочиненные вирши — «Евангельский рассказ», «Машка и Тимошка», «Поле битвы» (навеяно трагическими впечатлениями Русско-турецкой войны), «Чёрт и Ванька». Толчком к сочинению последнего стихотворения послужила когда-то услышанная история из жизни отставного дворецкого, чей портрет он написал. Стихи, как у многих любителей, были несовершенные, но искренние по тону. А к сочинению «Машки и Тимошки» послужила история из времён его детства: крепостного юношу Тимошку отдали в солдаты за то, что будто бы по его вине («недосмотрел») доверенная его заботам лошадь Машка сломала ногу. В письме Лидии Васильевне Верещагин признавался, что, когда излагал в стихах эту драму деревенского парня, на глаза набегали слезы, и сам комментировал:

«Тут, как в живописи и, вероятно, в музыке, — искренность много значит».

***Ну? Разве мог бы он создавать и посылать в прежнее время своей Е. К. такие стишки и что-либо обсуждать о них?

Но главное в его письмах той поры — любовь и нежность к Лидии, беспокойство за состояние её здоровья, нетерпеливое ожидание того чудесного момента, когда он станет отцом:

«Мысленно слежу за всеми твоими покупками, мысленно перебираю и целую все рубашечки, пелёночки и прочее».

***Вот уж в сентиментальности прежде его никак не возможно было подозревать. Разве что по поводу погибшего на его глазах русского солдата в Туркестане или при виде поля после боя под Плевной…

В одном из писем Верещагин комментирует отмеченную кавычками фразу: «Ты моя любовница и я твой любовник».

Вероятно, это его собственные слова, которые Лидии не понравились. Но он настаивает на своём толковании их:

«В этих рассуждениях ничего обидного нет для нас обоих. Это значит только, что мы любим друг друга».

***В общем, «сентиментальная чушь», которую несут обычно влюблённые мужчины на первых порах и которая сама собой проходит со временем. Только всё это в более раннем возрасте, когда чувства к любимому образу требуют выхода наружу. У Василия Верещагина это происходит в более зрелом возрасте. Запоздало, но можно поверить…

Среди советов, которые Василий Васильевич давал в письмах из Аахена Лидии Васильевне, была рекомендация чаще ходить смотреть картины в Лувр и Люксембургский музей. Быть может, он верил, что впечатления от созерцания прекрасного, получаемые будущей матерью, будут восприняты и ребенком, которого она готовилась произвести на свет.

***А может, хотел, чтобы она приобщалась к прекрасному и близкому ему искусству, пока есть возможность, чтобы не получилось как-бы не так в будущем. Это ведь и есть воспитание чужого ума на свой лад. Всё же разница в 23 года, а значит: воспитание и образование, знание жизни и определённые восприятия окружающего мира у них были далеко не равноценные.

В конце августа 1890 года Верещагин вместе с Лидией Васильевной и её матерью выехал в Швейцарию, где в сельской местности недалеко от Женевы было подыскано подходящее жильё.

***Теперь Лидии Васильевне оставалось принести первенца, который был бы продолжением рода Верещагиных или просто первенцем в зарождающейся семье Василия Васильевича Верещагина, которому осталось чуть-чуть до 48 лет.

/продолжение следует/

 

 

 

 

Алтаич, с. Алтайское

16 августа 2018 года.

Запись опубликована в рубрике Творчество с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

6 комментариев: ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ ВЕРЕЩАГИН. /продолжение 23/

  1. нина говорит:

    Да, неожиданный поворот в личной жизни Василия Васильевича. Ждем продолжения, Виктор Валентинович.

    • Алтаич говорит:

      Я думаю и вы меня поддержите, что захотелось В. В. семейного счастья, уюта, детей и, главное, понимания. А Е.К. ничего этого дать не могла. Вопрос? Для чего столько лет он её держался? Из жалости? Из-за своей порядочности? Так лучше бы сосватал её кому-нибудь из «земляков». В общем это очень нелицеприятный факт в жизни художника, как и тот, что он часто пользовался помощью знакомых, а потом мог и рассориться.

  2. нина говорит:

    В 46 лет резко поменять свою жизнь, думаю, причина должна быть серьезная. Родственную душу, возможно, встретил. Мы не знаем подробностей его предыдущего брака, иногда люди живут вместе по привычке.

    • Алтаич говорит:

      Согласен! Но мне и было интересно в его биографии не только рассказ о творчестве, как художника и очеркиста. А сравнивал его с позже пришедшим в мир Н. К. Рерихом. Две судьбы, два характера, две Личности, о которых говорят по-разному: Рериха вспоминают часто, даже на Алтае, а о В. В. «молчок»

  3. нина говорит:

    Да, почему то так и есть. Мистики больше привлекают людей?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_bye.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_good.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_negative.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_scratch.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wacko.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yahoo.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cool.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_heart.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_rose.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_smile.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_whistle3.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_yes.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_cry.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_mail.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_sad.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_unsure.gif 
http://4.b-u-b-lic.com/wp-content/plugins/wp-monalisa/icons/wpml_wink.gif 
 

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.